Не только курсив

К этой дате публикуем архивное интервью 1989 года. С Ниной Берберовой беседовал Кирилл Привалов, в то время собственный корреспондент «ЛГ» в Париже.

– Писатель живёт в поисках нужного слова. Впрочем, нельзя искать в жизни лишь одно верное слово. На каждом этапе судьбы оно – своё. Если же меня припереть к стенке, под страхом смертной казни скажу: самое ценное у человека, чего нельзя выменять, купить или украсть, – это время. <…> Не помню, сколько мне было лет, когда пришло понимание значения времени. Кажется, девять или одиннадцать. Но уже тогда я осознала: есть такой элемент жизни, который надо особенно ценить…

Нине Николаевне Берберовой – 88. Позади и петроградская юность, и четверть века в эмигрантском Париже, и годы жизни в США. Когда я шёл на встречу с ней, последней из литературных «грандов» первой русской эмиграции, не был до конца уверен, что она меня примет. Тем более что ещё вчера поздно вечером раздался телефонный звонок: «Учтите, мадам Берберова устала от журналистов. Постарайтесь быть кратким! И вообще, если у нас возникнут проблемы с вашим интервью, мы предупредим вас об его отмене завтра утром…» Однако с утра мне никто не позвонил, и вот я стою у ворот серого дома. Слева – Сена с едва угадываемым за ней силуэтом Эйфелевой башни, справа – взбирающаяся в горку рю де Винь (улица Виноградников). Пасси – один из старых районов «русского Парижа». <…>

Вхожу – и отлегает от сердца. Вижу рядом с Ниной Николаевной Берберовой – узнал её сразу, да и как не узнать после нескольких передач о её творчестве по парижскому телевидению! – Елену Жоли из издательства «Акт Сюд». Она мой добрый ангел – заведующая отделом советской литературы в издательстве «Акт Сюд», имеющем мировые права на выпуск произведений Берберовой. Елена взяла на себя подготовку этой встречи: «Только для «Литературки»! Ни одной советской газете Нина Николаевна интервью ещё не давала». <…>

Лишь на неделю прилетела Нина Николаевна в Париж из Америки, где она живёт с 1950 года. Приехала как триумфатор. Там, где когда-то книги Берберовой были известны лишь узкому кругу посвящённых, сегодня бум на её романы и повести. Её сравнивают с Мопассаном и Чеховым. Каждая новая книга Берберовой, неизменно выходящая в издательстве «Акт Сюд», объявляется парижской критикой «самой удивительной книгой года». <…> Так и хочется ощутить в ладони мягкую шероховатость этих томиков, на страницах которых спрессована эмоциональная память первой русской эмиграции.

– Александру Петровну вы знаете? Переводчицу мою? Она правнучка Петра Александровича Плетнёва, друга и издателя Пушкина. В её доме я обычно останавливаюсь, когда бываю в Париже. Здесь мы и работаем над переводами.

Массивное, тонкой работы ожерелье на шее, свободная светлая куртка, брюки – Нина Николаевна легка и изящна. Удивительный парадокс: пришедшая из первого поколения русской эмиграции, Берберова и по сей день остаётся необычайно современной и в жизни, и в литературе. Может быть, за счёт своего языка – образного и краткого, динамичного и лаконичного до афористичности? Или за счёт свойственной ей интонации недоговорённости? Не мистики, не тайны, а именно той напряжённой точки над «и», которая уже проставлена, а самого «и» ещё нет. Да и необходимо ли оно вообще?.. Книги Берберовой – не романы-потоки, подавляющие своей монументальностью, а стянутые в тугой узел, сжатые в пружину повествования. «Аккомпаниаторша», «Лакей и девка», «Асташев в Париже», «Восставший тростник», «Железная женщина»… Целая «человеческая комедия» русской эмиграции! А советскому читателю известна – и то в отрывках – лишь книга воспоминаний «Курсив мой». И скучно от осознания этого факта, и грустно… Ведь Берберова – поэт, прозаик, журналист – это прекрасный остров, невероятным образом оставшийся от огромной Атлантиды российского зарубежья. Берберова – это целый наш с вами XX век.

– Идентификация с веком, собственно, и породила меня как литератора. 01 – цифры года моего рождения – всегда производили на меня какое-то мистическое впечатление. Хотя трудно найти человека, который был бы меньшим мистиком, нежели я, – рассказывает Нина Николаевна. – Не так давно в Принстоне, где я поселилась, побывал советский писатель, который принялся приглашать меня в СССР весьма своеобразным способом. Он пытался разжалобить меня обещаниями показать могилы моих предков, познакомить с родственниками, привезти в реставрированные церкви… Я же ответила: имейте в виду, что никакими золочёными куполами и берёзками над прудом меня не проймёшь! Меня интересуют лишь люди, богатые духом, и, конечно, их книги. Я хочу быть духовно богаче!

Духовное богатство приобретается с трудом. Нелегко поэтому сохраняется. В эмиграции, вдали от родины, в чужой среде это сопряжено с особыми невзгодами.

<…>

– «Аккомпаниаторша» была первой моей повестью. После её появления в свет в «Современных записках» Иван Алексеевич Бунин написал мне поздравление. В «Записки» я попала с какой-то мелочью, которая кажется мне сегодня безнадёжно плохой. Возможно, она такова и на самом деле: не люблю перечитывать свои ранние вещи. Из моего поколения я была первой, кого напечатали на страницах этого престижного в эмиграции журнала. Через год после меня в «Записки» пришёл Набоков…

– Я начала писать в 1927 году, чтобы было чем платить за квартиру, в которой мы жили с Владиславом Ходасевичем. Дело было в Булонь-Бийанкуре, где селился эмигрантский пролетариат. Бывшие деникинские и врангелевские солдаты и офицеры работали на автозаводе месье Рено, пооткрывали сапожные лавки, красильни. Рассказы, которые я писала «по мерке», ставились в один, максимум два «подвала» газетного номера. Первую славу я вкусила по-своему. Русский сапожник отказался взять у меня деньги за каблуки: «Спасибо, что не гнушаетесь нашей жизнью…» Из этих рассказов – надо признать, очень зощенкообразных, – получилась книга «Биянкурские праздники»…

Я тогда была раздавлена, ушиблена Зощенко. Вся эмиграция преклонялась перед его талантом. Но гордостью моей был Юрий Олеша. Я открыла для эмиграции его «Зависть» – одно из самых ярких, на мой взгляд, произведений русской литературы XX века. Опубликовала восторженную рецензию, что вызвало, как вы догадываетесь, весьма разноречивую реакцию в русском Париже. Олеша для меня всегда был на первом месте. Это – моя боль и любовь. <…>

– А Бунин? Набоков?

– Бунинские произведения – не пища для меня. Не пища, в которую я впиваюсь и грызу! Я знала Бунина, и хорошо. Его влечения, предрассудки, слабости. Милейший был! Старая Россия… <…> Набоков – колоссальное явление. С ним было ощущение, что он нас всех куда-то потащит, поведёт за собой… Не смог, не потащил. А то, что «Лолиту» у вас до сих пор боятся печатать, – это глупость. Нашли чего бояться! Впрочем, и моего «Чайковского» воздержались печатать.

– «Лолита» недавно в Москве напечатана отдельной книгой в Библиотеке журнала «Иностранная литература».

– А биография Чайковского ждёт своей публикации в России с 30‑х годов. Александр Бенуа, который прекрасно знал Чайковского, встречая меня, всегда говорил полушутя-полусерьёзно: «А мне кажется, что только вчера мы с вами были вместе на премьере «Пиковой дамы»! По нескольку раз я интервьюировала Рахманинова, Аргутинского, который жил в той же квартире, что и Чайковский, у брата Модеста. <…> Тут недавно приходит мне письмо из Москвы, из редакции «Музыкальной жизни»: «Хотим печатать ваших «Чайковского» и «Бородина». Прекрасно! – отвечаю благодарностью, но предупреждаю: ни на какие сокращения не согласна. Идёт вскоре мне другое письмо: тогда «Чайковского» печатать не будем. «Содом и Гоморру» Пруста в Москве, говорят, напечатали, а вот «Чайковского» пока что не могут…

<…>

С 1950 года Берберова живёт в США. Преподавала русскую литературу в Йельском университете, затем – в Принстонском. Как и прежде, много работает. Последняя её книга – монография о русских масонах, исследование уникальное, готовящееся сейчас к изданию во Франции.

– Последние годы уже не преподаю. Ушла в отставку. Сейчас моя задача – навести порядок с переводами моих книг во Франции, Италии, ФРГ, Японии. Как всегда, хронически не хватает времени. Так, в январе этого года пришло приглашение из Москвы, зовут выступить на конференции, посвящённой столетию Ахматовой. Но не могу же я собраться в один момент! <…> Короче, я ничего в Москву не ответила. <…> Что же я вижу? Приезжают московские знакомые и привозят программку, где я стою в списке участвующих на первом месте! «Так это меня на первом месте поместили, – говорю, – потому что я на «Б» начинаюсь?» «Нет, – отвечают, – не только поэтому».

– А вы хотели бы поехать в Москву, Нина Николаевна?

– Да. Только ненадолго. Со мной вели переговоры, чтобы я приехала на три месяца для чтения лекций по русской поэзии XX века. Это меня не устроило – слишком большой срок. Тогда мне обещали прислать приглашение на две недели. Но обещание так и осталось обещанием. <…> Теперь я смогу приехать в СССР только в сентябре. Для этого мне необходимо получить весточку из Москвы как максимум 15 июля, иначе я в Советский Союз так и не поеду… Не подумайте, что у меня сварливый характер. Но я живу одна, мне надо немножко сообразить перед полётом, что к чему. <…> А человек я на подъём быстрый. Автомобиль вожу 50 лет – юбилей справляли в Принстоне в прошлом году. И ни одного несчастного случая, ни одного инцидента за полвека. Мне страховку за автомобиль сокращают каждый год на 20 долларов, представьте себе!

Нина Николаевна Берберова облокачивается на подушку дивана и смеётся. Заразительно, по-молодому…

«ЛГ», 1989 г., № 20

Публикуется с сокращениями