Михаил Хлебников,
Новосибирск
Ян-Питер Барбиан. Литературная политика Третьего рейха. Люди и книги при диктатуре.
– М.: Individuum, 2025. – 536 с.
Все ценители слова знают: чтение начинается задолго до того момента, как мы открываем книгу. Мы готовимся читать, настраивая себя на определённый лад, ищем в тексте совпадения с нашими ожиданиями. Подобный настрой усиливается, когда мы знакомимся со знаковыми по уверению издательства и знатоков книгами. Само название «Литературная политика Третьего рейха. Люди и книги при диктатуре» заставляет думающего читателя по-особому отнестись к труду немецкого историка Яна-Питера Барбиана.
Чего лично я ожидал от книги с таким заголовком? Мне представлялось, что автор должен или может показать гибель или капитуляцию писателя, ставшего объектом обезличенного подавления нацистским режимом. Очень важно поймать – или даже реконструировать – этот момент экзистенциального выбора, когда наши мелкие шаги и действия определяют нашу же сущность. Собственно, это и обещает нам книжная аннотация. Хотя и там есть нечто, что заставляет насторожиться нормального, образованного читателя. Цитирую: «Используя множество различных источников, историк Ян-Питер Барбиан – главный знаток дискурса об угнетателях и угнетённых, властителях и подвластных – рассказывает историю…» Обратите внимание и на досадную тавтологию, и на диковатый, выполненный в какой-то пышной восточной манере титул «главного знатока дискурса об угнетателях и угнетённых…» Кто и зачем наделил Яна-Питера подобным званием, имеющим, кстати, несколько авторитарный оттенок? Но оставим наши мелочные придирки в стороне и обратимся к «истории, рассказанной историком».
И тут возникает проблема с историей как таковой. Поддерживая предложенный в аннотации высокий стиль, скажу: дискурсивность самым тоталитарным, беспощадным образом угнетает нарративность. Всё пространство книги растворяется в бесконечном перечислении издательств, имён редакторов, владельцев книжных магазинов, надзорных органов, нацистских функционеров второго и третьего ряда. Собственно, на это качество с максимальной вежливостью указывали и немецкие рецензенты книги. Флориан Вейх в своём отзыве на сайте DLF осенью 2010 года отмечает: «Ян-Питер Барбиан – чрезвычайно скрупулёзный, внимательный к деталям историк, что, учитывая бесчисленное количество имён и запутанные административные структуры, делает чтение временами несколько утомительным».
Да, среди этой информационно угнетающей роскоши есть и списки писателей. Но они как-то теряются на фоне подробной классификации немецких библиотек: государственных, корпоративных, земельных, университетских, публичных платных… Мы узнаём, кто, когда и где возглавлял ту или иную библиотеку, чем Ассоциация народных библиотекарей Германии, допустим, отличалась от Объединения немецких библиотекарей. Столь заметный перекос объясняется просто. Сам Барбиан несколько десятков лет проработал в библиотечной системе и поэтому «владеет материалом». Никто не спорит: изложение способов комплектования фондов – тема познавательная, хотя и требует от читателя особого умственного и эмоционального настроя. Единственное, что оживляет размеренное повествование, – постоянная ощутимая кривизна перевода: «Арест по произволу гестапо испытал на себе и Генрих Улендаль».
Находится ли в книге Барбиана место именно для тех, кто создаёт литературу? Да, в «Литературной политике…» присутствуют также и писатели. Другое дело, что в своём большинстве они представлены, как я уже говорил, в списочном виде, через запятую. Происходит некоторое уравнивание судеб, имена механически разносятся по графам и клеткам: эмигрировал, приспособился, ушёл во внутреннюю эмиграцию… Автор вроде бы говорит о настоящих трагедиях, которые не только ломали, но ставили точку в судьбах многих писателей. Но и тут всё подаётся в специфической словесной форме: «Самоубийство Клеппера и его семьи в декабре 1941 года также свидетельствует об угнетённых условиях жизни и работы людей, пострадавших от еврейской политики национал-социалистов». Или: «Ида Демель, активно писавшая сама, но с 1935 года вынужденная ограничиться заботой о литературном наследстве мужа, который умер в 1920 году, а в марте 1941 года лишённая и этой возможности, скончалась от передозировки снотворного 29 сентября 1942 года». Почему-то возникает странное ощущение, что мы читаем сугубо деловую переписку между рейхсведомством по делам письменности и литотделом рейхсминистерства пропаганды. Отдельная проблема книги – 90 процентов имён немецких писателей практически ничего не говорят даже подготовленному российскому читателю. А немалая стоимость книги предполагает более внимательное отношение – создание именного словаря, привычного для подобного рода изданий. Но, учитывая общую небрежность издания, о которой я уже упоминал, это пожелание явно чрезмерное по отношению к переводчику и редакторам издательства.
Особенности изложения материала объясняются самим автором. «Литературная политика…» родилась из двух диссертаций: магистерской и докторской. Отсюда и все «родимые пятна» манеры и приёмов изложения. У книги длинная история. Как отмечает автор, начало всему положила первая его диссертация «Рейхспалата письменности в Третьем рейхе». Написана она ещё в 1986 году. Затем в Мюнхене в 1995 году выходит дополненный вариант под названием «Литературная политика в Третьем рейхе: институции, компетенции и сферы деятельности». Вот это академическое название правильнее и точнее всего отражает сущность работы. Объём того издания – девятьсот с лишним страниц. Понятно, что аудитория такого издания может быть только узкопрофессиональной. Поэтому в 2010 году выходит облегчённая версия, насчитывающая «всего лишь» пятьсот с небольшим страниц. Именно её перевод и предложен нашему читателю.
Между прочим, в оригинале 2010 года у книги несколько иное название. Подзаголовок звучит как Von der «Gleichschaltung» bis zum Ruin, который переводится как «От уравнивания к руинам». То есть немецкое издательство попыталось уйти от явного академизма. У нас пошли ещё дальше. Представленный отечественной аудитории вариант подзаголовка: «Книги и люди при диктатуре» – попытка максимально растянуть «широкий круг читателей». Гигантский по нынешним временам четырёхтысячный тираж сам себя не продаст. Читателя нужно как-то стимулировать. Интересно, что в 2024‑м в Германии вышло обновлённое издание книги, которое почему-то было у нас проигнорировано. Для чего я разматываю весь этот клубок? Как ни странно, я выступаю в защиту автора – честного знатока библиотечного дела в Германии. Он написал то, о чём имеет представление. Все, знакомые с миром академической науки, прекрасно знают, что переиздания, как правило, отличаются лишь увеличением числа источников и цитат, не затрагивающих основ концепции. Дополнительные ряды кавычек – традиционное украшательство научного текста. Поэтому в приоритете у Барбиана именно то, что находилось в самом начале: «институции, компетенции и сферы деятельности».
Судьбы немецких писателей интересуют автора ровно настолько, чтобы они могли выступить в качестве иллюстрации к основным тезисам его книги. Спорить с ними не приходится в силу их самоочевидности. Свобода культуры действительно была подчинена пропаганде. И от неё, безусловно, страдали и библиотекари, и издатели. Но именно писатели принимали на себя личную, зримую для мира ответственность за свой выбор. И об этом решении необходимо говорить особым образом. Более того, Барбиан особо оговаривает: «От тяжкой необходимости углубляться в литературу национал-социалистических и фёлькиш-национальных авторов меня избавили Рольф Дюстерберг, Уве-Карстен Кетельсен, Карл-Хайнц Йоахим Шёпс, Ханс Саркович и Альф Менцер». Странная ситуация. Необходимость подробно воспроизводить непростую структуру нацистского подавления литературы и писателей почему-то не вызывает у исследователя такого же бурного отторжения. Никто не требует от автора восхищаться творчеством Ганса Йоста, Эдвина Двингера или Ганса Блунка. Речь идёт совсем о другом. Что могло заставить сомневающихся писателей перейти в лагерь зла? Страх за себя или близких, желание сохранить себя в немецком литературном пространстве, инстинкт приспособления или попытка обрести новый символ веры? Где они нашли точки если не совпадения, то пересечения с национал-социалистическими и фёлькиш-национальными авторами? Но чтобы искать ответы на эти вопросы, требуются иной язык и другие способы поиска истины. В этом отношении линейная спокойная работа с обозначенным в аннотации «множеством различных источников» сулит гарантированный результат. Другое дело, что заманить относительно массового покупателя, честно сказав ему о «несколько утомительном чтении», – достаточно сложная задача. Поэтому в ход идут и оживляющие, бодрящие сознание подзаголовки, и предварительные отзывы, сулящие возможность прикоснуться к обжигающей правде. Последнее не метафора. Один из отзывов так и называется – «На языке пламени».
Нужно сказать, что приём в какой-то степени сработал. Наша прогрессивная общественность была отмобилизована и принялась энергично вчитываться, искать параллели и аллюзии. Но первоначальные восторги быстро утихли. Диссертационная компиляция, пусть и выполненная с немецкой основательностью, не даёт того главного, ради чего такие книги и читаются, – сладковато-горького ощущения «общности судьбы» с рефреном: все мы Генрихи, а может быть, и даже Томасы Манны. Согласитесь, понимание того, что ты не мученик выдуманной, измышленной диктатуры, а жертва банальной, «типовой», но вполне реальной рекламной разводки, также меняет нашу самооценку. Правда, не в ту сторону, в которую нам бы хотелось.
В завершение нашего разговора вернусь к сказанному в его начале. Читательское разочарование – вещь привычная и даже необходимая. Оно означает, что мы продолжаем верить в книгу, ждать от неё откровения. Особенность книжного слова в том, что оно может вбирать в себя отзвуки слов, произнесённых другими авторами. Поэтому я надеюсь, что скромный, несмотря на внешний солидный объём, труд Яна-Питера Барбиана ещё когда-то найдёт своего внимательного читателя, станет толчком для написания ещё неизвестной для нас книги, которая вызовет совсем другие мысли и чувства.
