Александр Матусевич
В Большом театре завершился грандиозный фестиваль «Прокофьев – наш!», посвящённый 135-летию великого советского композитора: коллективы Валерия Гергиева показали все оперы отечественного гения, в том числе и последнюю по времени создания – «Повесть о настоящем человеке». Её премьера – существенный вклад в усиление героико-патриотической линии в репертуаре главного театра страны.
«Нет повести печальнее на свете, чем музыка Прокофьева в балете», – сказала Галина Уланова, когда композитор представил свою версию «Золушки». А потом, разобравшись в партитуре и признав гениальность находок композитора, великая балерина с успехом станцевала главную партию, ставшую одним из шедевров её творчества. Гораздо более сложным был путь на театральную сцену оперы по повести Бориса Полевого о героическом советском лётчике: композитор так и не дождался её премьеры. Состоявшийся при его жизни единственный закрытый показ без декораций и костюмов в ленинградском Театре имени Кирова в декабре 1948 года обернулся скандалом: на фоне развернувшейся тогда борьбы с формализмом в музыке «Повесть…» не только не была понята и принята, а подверглась настоящей обструкции. Причём если обычно в формализме обвиняли композиторов за излишнюю сложность их музыки для восприятия широким слушателем, то оперу Прокофьева, наоборот, заподозрили в сознательном упрощении, примитивизации, банальности музыкального языка.
Мировая премьера сочинения состоялась в Большом театре лишь в 1960-м, спустя семь лет после смерти композитора. Но мытарства её на этом не закончились. В постсталинское время она постоянно подвергалась критике и насмешкам уже с другой, либеральной стороны: в ней видели политическую агитку, полную капитуляцию композитора перед вкусами коммунистических вождей, нарочитое следование санкционированным свыше канонам соцреализма. Широкие меломанско-театральные круги тоже в основном оперу не приняли: для рядового любителя оперы было слишком непривычно видеть на сцене не чудеса и принцесс с королями и маркизами, не любовные страсти и коварные интриги, а ползущего по снежному лесу сбитого лётчика с обмороженными ногами, стойкого в своих взглядах и убеждениях, образцового «настоящего человека» коммунистического будущего. Даже апологет Прокофьева композитор Дмитрий Кабалевский писал накануне габтовской премьеры 1960-го: «Не скрою, мне думалось, что тема, взятая в основу этой оперы и родившая повесть Бориса Полевого, окажется неподатливой при переносе её на оперную сцену». Опера очень скоро стала объектом издевательских насмешек (особенно усердных в постсоветские годы) в городском фольклоре, который приписывал тексту либретто Мирры Мендельсон совершенно немыслимые глупости, коих в нём, разумеется, нет и в помине.
После 1991-го «Повесть…» разделила судьбу многих советских опер, которые сегодня не ставятся по идеологическим причинам (а этот аспект в ней весьма силен) – и даже всеми признанная гениальность Прокофьева тут не помогает: из его восьми «взрослых» опер последняя – самая невостребованная. В Большом ставилась в последний раз ещё в советское время, в 1985-м, в Мариинке в постсоветские годы звучала только концертно. В 2005-м к ней обращался «Геликон», но не рискнул поставить целиком, а давал лишь собственную редакцию произведения с вкраплением музыки из кантаты «Александр Невский» – этот спектакль-симбиоз стыдливо назывался «Упавший с неба». Тогда же, к 60-летию Победы «Повесть» поставили в Саратове, а спустя десять лет – во Владивостоке: приморская версия оказалась самой полноценной и не стесняющейся своего советского содержания. Два года назад опера возродилась в Москве в антрепризном проекте «Новый оперный мир», в прошлом году к ней вновь обратились в Саратове: но обе новые работы дают оперу с существенными купюрами. Всё это очень прискорбно, поскольку произведение очень интересное, высокого композиторского класса, с невероятной силой, мастерством и вдохновенностью раскрывающее тему героизма советского народа в годы Великой Отечественной войны.
«Повесть…» среди всех опер Прокофьева стоит особняком – композитор взялся за совершенно неоперную тему и блестяще доказал, что для жанра нет непреодолимых препятствий, если за дело берется настоящий талант. «В моей опере я стремился быть как можно более мелодичным, раскрыть внутренний мир советского человека, любовь к Родине, советский патриотизм», – говорил Сергей Сергеевич. Драматургически – это настоящее кино: не только с постоянной сменой локаций, монтажным комбинированием разноплановых эпизодов, с кинематографической стремительностью развертывания действия, но и с постоянным чередованием крупного плана с общим, «постмодернистки» всплывающими из подсознания образами, когда тяжело больной герой бредит или, уже выздоравливая, о чём-то вспоминает. Определенно, это была музыкальная драматургия, опередившая своё время – оттого и не понятая тогда, несмотря на популярность кино в СССР и естественность советской тематики во всех прочих видах искусств.
Спустя восемьдесят лет с трудом можно понять претензии, предъявляемые тогда Прокофьеву. Музыкальный язык оперы эмпатичен – он сочетает песенность с любимым ещё классиками выпуклым мелодизированным речитативом, а кинематографичность оперной драматургии – просто подарок современному театру и современному зрителю, взращенному кино- и телеиндустрией. Режиссёр нового спектакля в Большом Сергей Новиков с блеском реализует этот потенциал на сцене – советское ретро подано и уважительно (сценография и костюмы Ростислава Протасова реконструируют стиль соцреализма), и одновременно технологично. В спектакле полно «чудес», когда зритель по мановению волшебной палочки (активно работают поворотный круг, многочисленные ширмы-занавесы, выразительный свет Руслана Майорова и впечатляющий видеоконтент Дмитрия Иванченко) перемещается от стен Рейхстага в заснеженный лес, оттуда в больничные палаты, из весеннего сквера – на лётное поле или в музей на Мамаевом кургане.
Валерий Гергиев по-настоящему ворожит в любимом Прокофьеве: партитура подана ярко и с любовью, она засверкала тысячью оттенков и слушается упоительно. Великолепен вокальный состав артистов, в котором подкупают и большие, и маленькие образы, сделанные артистами высокохудожественно и опять же с любовью. Как и полагается в центре – непреклонный Алексей Маресьев в психологически ёмком прочтении баритона Василия Соколова: по сравнению со значительностью главной фигуры прочие персонажи оперы воспринимаются как эпизодические, как калейдоскоп характеров, но каждый из них – настоящий бриллиант. Среди них особенно хочется отметить Алексея Кулагина (Комиссар), Руслана Бабаева (Кукушкин), Александра Бородина (Дегтяренко), Анастасию Сорокину (Анюта), Алину Черташ (Клавдия), Михаила Казакова (Главврач), Романа Муравицкого (Дед Михайло).
