Нет ни времени, ни смерти

Анна Долгарева, поэт, военкор

Эдуард Бояков в третий раз поставил спектакль «Лавр» по великой книге Евгения Водолазкина: ставил во МХАТе, в Театре Российской армии и вот теперь – в Театре на Малой Ордынке.

Когда я читала книгу Водолазкина почти десять лет назад, меня заворожили и перетекание языка из пятнадцатого в двадцать первый век и обратно; и выпуклые, словно на тёмном дереве вырезанные черты героев; и невечерний свет, пробивающийся сквозь текст. И конечно, всё это есть в постановке Боякова, но вот что важно: десять лет назад я увидела великое художественное произведение, на сцене же театра я увидела предельно ясную инструкцию о том, как следует жить.

Разумеется, дидактизма в этом ноль, только искусство, то волнами накатывающее, то отточенным лучом бьющее в ту точку, где зарождается эмпатия; и вот слёзы начинают проступать на глазах ещё в первом акте, а во втором они уже катятся градом. Что происходит?

Искусство двадцать первого века максимально сокращает дистанцию между произведением и читателем. Небольшое пространство Театра на Малой Ордынке делает это, к слову, и в буквальном смысле. «Лавр» выходит к читателю напрямую. Авторская идея отсутствия линейного времени, выраженная, в частности, уже упомянутым смешением древнего и современного языка, дополняется средствами театра – элементами одежды, реквизита и в первую очередь огромным трёхэтажным сооружением – «сотами» на сцене, в которых появляется то один, то другой персонаж, включая тех, что умерли. Потому что нет не только времени, но и смерти. И умершая возлюбленная главного героя присутствует на сцене после своей смерти каждую секунду, так же как она присутствует и в его мыслях.

Подобно тому, как совлекает ветхие одежды раз за разом главный герой, переходя в иное качество и свойство, происходит это и со зрителем. Происходит то, что царь Давид сформулировал как «обновится яко орля юность твоя»: это о воскресении, но что есть обновление души, как не духовное воскресение (а иначе зачем это всё, зачем это всё?). Происходит то, что зритель становится моложе и, безусловно, уязвимее за те три часа, что длится спектакль. Что вообще может быть важнее, чем это событие: безусловно, большее, чем просто спектакль, просто художественное произведение.

Темп спектакля ускоряется к финалу, как сердцебиение. Сменяются актёры, играющие главного героя. Но и отыгравшие своё появляются на верхнем этаже «сот», где находят себе место умершие: то есть и они живы. И детство твоё живо, и юность твоя, вот они. Потому что нет ни времени, ни смерти.

И слёзы из глаз зрителя – это не просто солёная вода, а те, о которых мы молимся перед причастием: «Слёз подай мне, Христе, капли, скверну сердца моего очищающие». Потому что когда мы плачем над «Лавром», мы плачем о себе и возвращаемся к себе – той эдемской, не павшей версии себя, которая живёт внутри каждого из нас и составляет нашу духовную юность, может быть.