Беседу вёл Алексей Тихонов
Не стоит иметь ничего общего с людьми, которые не понимают и не любят этот город
Композитор, поэт, автор-исполнитель, журналист, кандидат философских наук – всё это о рок-музыканте Николае Коршунове.
Многим поклонникам он известен как бас-гитарист групп «Крематорий», Butterfly Temple, «Дом Ветров» и «Артерия». Собственные его песни и стихи, впрочем, не менее известны. В интервью «ЛГ» Николай Коршунов рассказал о своём творчестве и о том, как связаны Чак Берри и Санкт-Петербург.
– Николай Борисович, с чего начался твой путь в музыку?
– Он начался с музыкальной школы номер два имени Дунаевского по классу фортепиано. К сожалению, я в детстве не сильно любил классику, поскольку для осознанного понимания серьёзной музыки нужен серьёзный жизненный бэкграунд. Это то же самое, что, к примеру, изучение «Войны и мира» в средней школе – при неудачном стечении обстоятельств можно получить прививку от литературы на всю жизнь. Конечно, мне хотелось играть что-то более кайфовое и угарное, что отвечало бы моим детским ожиданиям от музыки, но мне никто не рассказал, что на рояле можно играть и как Джерри Ли Льюис, и как Литл Ричард, и как Джон Лорд. В итоге я окончил музыкальную школу, положил диплом на стол и несколько лет не подходил к инструменту. И в это время мне в руки попала бас-гитара. После чего я понял, что вот оно, вот то, чем я хотел бы заниматься, как бы я хотел звучать, и на чём надо было учиться играть с самого начала. Собственно, с этого момента и началась моя серьёзная музыкальная история.
– Как ты пишешь песни?
– Я бы вообще не стал широковещательно заявлять, что песни пишу я. Скорее я их записываю. Кто их пишет, откуда они ко мне приходят – для меня до сих пор загадка. Конечно, этот процесс как-то связан со мной. Со временем меняется моё видение мира, смещается точка сборки, эволюционируют взгляды на людей и процессы. И это всё, естественно, отражается на стихах. Но откуда они приходят в конечном итоге и как сделать так, чтобы они ко мне пришли, я не знаю. Пять минут назад не было, а сейчас есть – и всё.
– А как происходит процесс создания текста? Сперва рождается текст или музыка? Есть конкретные примеры?
– Бывает по-всякому. Иногда первым появляется какой-то текстовый или музыкальный хук, ключевая музыкальная фраза или строфа, вокруг которой выстраивается композиция в целом. Иногда ключом к появлению песни служит какой-то яркий визуальный образ, увиденный на улице. Например, песня «Сакре-Кёр» с моего последнего альбома «У меня есть Питер» появилась после того, как во время прогулки по Парижу я увидел плавающий в луже детский мячик неподалёку от воскресного рынка. Недостающая деталь стала сильным образом, цементирующим текст и организующим его вокруг себя.
– У тебя есть какие-то излюбленные, проверенные временем приёмы и подходы к написанию стихов?
– Я стараюсь не сосредотачиваться на каких-то определённых техниках. В этом смысле всегда есть соблазн найти что-то, что получается у тебя лучше всего, и тем самым поставить крест на всём остальном. Как говорил Спиноза, всякая определённость есть отрицание.
– Что из литературы повлияло на твои тексты? Есть ли в них цитаты, аллюзии?
– Сознательно кого-то цитировать, парафразировать или заниматься, упаси Боже, неймдроппингом (частые отсылки к значимым именам и т. п. – А. Т.) я не пытаюсь. Книги влияли на меня с тех пор, как я научился читать. Я не могу жить без книг, но стараюсь идти своим личным путём, без оглядки на других. В конце концов, все мы занимаемся одним и тем же – рассказываем людям истории.
– У тебя вышла книга о Санкт-Петербурге, и ты нередко говоришь о нём в своём творчестве. Какую роль играет для тебя тема Северной столицы? Какие ещё лейтмотивы ты используешь – прямо или косвенно?
– Меня вдохновляет Петербург. Достаточно сказать, что всё более-менее приличное из того, что я написал за последние лет пять–семь, было написано там. В нём есть красота и атмосфера, которую я не в состоянии обрести в каком-то другом месте. Закон жизни таков, что внутри у человека будет ровно то, чем он наполняет себя. Если снаружи будет красота, она же будет и внутри. Если снаружи будет какая-то другая субстанция, то и внутри ничего хорошего не произойдёт. Жить в Петербурге – это удовольствие и привилегия. Говорят, что не стоит играть рок-н-ролл с людьми, которые не знают, как играть музыку Чака Берри. Я добавлю: не стоит всерьёз иметь ничего общего с людьми, которые не понимают Питер и его не любят, ничего дельного из такого мезальянса не выйдет.
– В чём твои источники вдохновения? Каковы творческие решения, которые ты используешь чаще всего?
– Чаще всего, как это ни банально, какие-то новые мысли и идеи приходят, когда я хожу бегать, плаваю или катаюсь на велосипеде. Когда работает тело и отдыхает голова. Но управлять вдохновением и как-то специально его инициировать я не умею и не пытаюсь. Что касается творческих решений, в последнее время мне очень нравится создавать научно-популярную прозу, а не заниматься написанием песен. Скажем, моя новая книга с рабочим названием «А» – значит «античность». Занимательные рассказы из истории философии» недавно отправилась в издательство на научную редакцию. Но не исключаю, что через год-другой я захочу заняться чем-то совершенно другим.
– Если же вернуться к теме художественной литературы: что в целом повлияло на твоё творчество?
– Чтение книг не просто влияет на творчество – без чтения никакое творчество невозможно вообще. Люди учатся творить у тех, кто преуспел в этом до них. Самостоятельно научиться искусству, находясь в творческом вакууме, невозможно. Во Флоренции, к примеру, есть часовня Бранкаччи, где великий художник Мазаччо, умерший, к сожалению, очень молодым, расписал алтарь. Так вот, Джорджо Вазари – первый, в общем-то, историк европейского искусства – в своей книге о знаменитых итальянских художниках писал, что и Леонардо да Винчи, и божественный Микеланджело Буонарроти, и вообще любой, кто желал преуспеть в благородном ремесле живописи, веками посещали эту часовню и копировали фрески Мазаччо, чтобы научиться мастерству! То есть на определённом этапе подражать мастерам не только совершенно нормально, но и необходимо, раз уж даже Микеланджело и Леонардо не брезговали учиться и копировать.
– Как бы ты охарактеризовал понятие «современная музыка»?
– Современный человек загнан обществом потребления в такие рамки, что у него процентов семьдесят времени занимает зарабатывание денег для более-менее сносного существования. В оставшиеся тридцать нужно как-то впихнуть и семью, и хобби, и отдых, и прочие увлечения. Музыка сегодня теряет самостоятельную ценность. Я помню, как мы знали по именам все составы десятков любимых групп, названия их песен на всех альбомах, знали, кто на чём играет и кто за какие слова в ответе. Сейчас никому не интересны ни названия, ни авторы, ни исполнители, ни истории, которые могут стоять за песнями. Музыка сегодня – это плейлист из каких-то рандомных сочинений, составленный ИИ, который играет у тебя в наушниках фоном, пока ты идёшь за хлебом или едешь на работу. Поток фонового звука, который влетает в одно ухо и вылетает в другое, – такая нормальная аудиожвачка, и, как любая жвачка, совершенно одноразовая. Уже сейчас нейросеть может написать сколько угодно таких наборов нот «в стиле Metallica, в стиле Моцарта, в стиле Билли Айлиш». И, по-моему, больше половины потребителей музыки с айфонов это более чем устроит.
– В таком случае как музыка, современная для той или иной эпохи, на твой взгляд, становится актуальной для многих поколений? В чём смысл проверки временем?
– Причина, по которой нечто становится вечным, – общезначимость. Бах или «Битлз» будут трогать сердце человека и через месяц, и через год, и через век, и всегда. Поскольку они умели найти такие ноты и такие темы, которые дойдут до каждого из нас, независимо от того, живёшь ты в веке восемнадцатом или в веке двадцать третьем. Истинно говорю вам: горе сочинителям фельетонов на злобу дня и обслуживающим повестку, ибо их опусы забывают раньше, чем они доигрывают их до конца!
