Как уже писала «ЛГ», в литературно-художественном музее-усадьбе Н.А. Некрасова «Карабиха», что под Ярославлем, прошёл 44-й Всероссийский Некрасовский праздник поэзии, посвящённый 190-летию со дня рождения великого русского поэта.
В день открытия праздника наш автор Евгений Гусев, постояв некоторое время у памятника классику, написал репортаж с места событий.
Стоит бронзовый Николай Алексеевич Некрасов на берегу великой русской реки Волги и размышляет: «Кому на Руси жить хорошо?» Давно стоит поэт, объятый думой, но никак не находит решения своему вопросу.
А вот мимо проходят две симпатичные девушки, одна другой краше, с походкой и взором цариц.
«Господи, – думает Николай Алексеевич, – красота-то какая! Да были ли этакие в наше время? Кажись, и не было. Всё в длинных юбках, помню, а здесь… Что губки, что щёчки – горьмя горят! А ножки, ножки-то! Ах ты, Господи!..»
Между тем очаровательные создания останавливаются, достают из сумочек сигареты и закуривают. Одна говорит, с наслаждением заглатывая дым:
– К-а-а-йф! Вчера ништяк поторчали! По штуке с рыла, но балдёж, я те скажу, охренеть! Машка с Гариком – в отрубе, Зинка – в дупель, Геша – в мат! Короче – финиш!
– Зава-а-ал! – восхищённо подхватывает подруга, делая частые затяжки. – Ну я тащусь, в натуре! А шнурки-то где, слиняли, что ли?
– Да заколбасились куда-то!..
«Жаль, плохо по-русски говорят! – с сожалением подумал Николай Алексеевич. – Иноземки! Жаль!»
Неподалёку останавливается группа молодых людей. Высокий юноша с красивым лицом и благородными манерами говорит:
– Костыль, ты засёк, здесь две метлы ошивались? Надо бы снять! Классный пиломатериал!
– Утухни, Лимон! – доброжелательно отзывается второй, столь же интеллигентного вида молодой человек. – Закатай губу, это Лёхи Гнутого тёлки!
«И эти тоже не наши!» – поскучнел великий стихотворец.
Внезапно подходит мужчина в лёгком не по сезону пальто, останавливается перед Николаем Алексеевичем и буднично спрашивает, слегка покачиваясь:
– Стоишь?
Певец горя народного хотел уже было ответить: стою, мол, чего же не постоять, если поставили, но одинокий опередил:
– Ну и стой!
Сделав пару шагов в сторону, он вдруг остановился и вновь обратился к поэту:
– Не, я тебе сначала стих расскажу!
Он подошёл ближе, ступил на мраморные плиты, зачем-то снял шапку, бросил её оземь, растопырил руки и запричитал:
– О, Волга! Колыбель моя! Любил ли кто тебя, как я? Один по утренним зарям, когда ещё всё в мире спит, и алый блеск едва скользит по тёмно-голубым волнам…
Человек в демисезонном пальто внезапно горько заплакал, и Николай Алексеевич почувствовал к нему такую нежность, что уже готов был сойти с пьедестала, чтобы обнять и утешить гражданина.
– Я убегал к родной реке, спешил на помощь к рыбакам, катался с ними в челноке… и пузырёк держал в руке! – внезапно закончил прохожий словами, не имеющими ничего общего с теми, которые были рождены в душе поэта полтораста лет назад. Затем он поднял шапку, глотнул мутноватой жидкости из маленькой бутылочки и по-военному отдал Николаю Алексеевичу честь, сказав при этом:
– Хороший ты мужик, Коля! Хор-роший! Ты понял меня? Ну вот и стой! А мне надо… это… – мужчина не договорил, заёжился, засучил ногами и мелкой рысью скрылся за углом.
День клонился к закату.
Там, куда смотрел Николай Алексеевич, небо было тёмным, грозовым. Волга, словно несжатая полоска, отделяла его от огней большого города, шумного и суетливого. Поэт привычно сложил руки на груди, слегка отставил правую ногу и вдруг неожиданно для себя произнёс:
– Заколебали, блин!..
, ЯРОСЛАВЛЬ
