Денис Горелов
Сафонов был, как в армии говорят, подтянутый.
Глаженый и бравый.
Таких в офицерской среде любят: хорош. И сразу видно, сознательный, с кругозором.
Ну он в офицеры и двинулся, лётчиком. Забраковала медицина – наглухо: в артисты иди.
Пошёл в артисты.
Приармейская судьба настигла и здесь: после разгона Камерного, куда его брал сам Таиров, пригласили в Театр ГСВГ – нашей оккупационной группировки в Германии. Там и немецкий выучил, что помогает при утверждении на роли в совместных постановках (а этого добра с ГДР было навалом).
По возвращении с ходу сыграл пять главных киноролей: кажется, глубинное государство нашло в нём своего выразителя, сдержанного, ладного и рассудочного. Штатский в жизни, много офицерил на экране: в небе, на море, на фронте и в угро. Проводил линию. Дисциплинировал блондинок (у армейских все жёны – блондинки; даже Фатеева в «Деле «пёстрых» ему досталась в краткий блонди-период). Дважды – в «Солдатах» и «Оптимистической трагедии» – строил флотских бесов, даже лютая морская разведка его уважала. В дебютных же «Солдатах» случился глубоко сафоновский кадр: комбат сбегает из госпиталя к своим в Сталинград и дико рад живым, а они ему, но без объятий: офицер. Ульянов, Юматов, Ефремов дали бы волю чувствам, но не Сафонов. В нём видна была необидная командирская дистанция. Таких в кадрах чуют и двигают.
Из них же, прямолинейных и неуступчивых, выходят иногда отчаянные демагоги. Конченой тварью был его парторг Свиридов в басовской «Тишине» – к фронтовикам безжалостный, потому что сам с палкой и тремя колодками; сам на передке не проездом был. Со всей своей открытостью и реноме идеального героя Сафонов отрицаловки не чурался. В «Сверстницах» его персонажа звали Аркадий, а это в пору говорящих имён звучало заведомым приговором: хлыщ.
Всегда казался хорошо одетым – даже в донашиваемых с фронта гимнастёрках без погон, а уж тем паче во флотских мундирах и однотонных водолазках под пиджак. И галифе на нём отлично сидели, и кепки муровского оперсостава.
В год первой же роли родилась дочь, в будущем тоже классная актриса (да-да, зимняя вишня, она). Так у нас почему-то чаще случается, чем с сыновьями: Фрейндлихи, Мироновы, Самойловы, Боярские… Вот – Сафоновы.
И везде ему, от природы везучему, везло на букву «К». Был Керженцевым в «Солдатах» и Коршуновым в «Деле «пёстрых», Костровым в «Цели его жизни» и Кирюшиным в «Белорусском вокзале». Колосовым, Княжичем, Кравцовым, Караваевым, Карташёвым, Красиным. Киршмайером. Даже женился во второй раз на Эльзе Леждей, именно в тот год и ставшей экспертом-криминалистом Зиночкой Кибрит, третьей в троице ЗнаТоКи.
У него же в тот год – рубежный меж амплуа настырных борзяг и седовласых резонёров – случился «Белорусский вокзал». С приглушённой тоской рано постаревших победителей (ему и Леонову там всего-то по 44, да и Папанову с Глазыриным по 48). С очевидным расслоением на олдов и школоту и на вершки с корешками. «Я был севернее, – скажет на поминках друга тесть генерал-лейтенант. – Освобождал Польшу и форсировал Одер». Именно так: они бились и врастали в землю, а он форсировал и освобождал. Каждому своё.
Поколение фронтовых юнцов свершило главное в жизни в самом зелёном возрасте и зачастую не знало, как дальше. Вот и включили стариков-разбойников: жлобу навтыкали, «москвич» угнали, явный бобыль Кирюшин вдолгую поглядел на подгулявшую Риту Терехову. И все как-то особенно остро почувствовали, что с войны всего-навсего вхолостую доживают остаток.
Глазырин умер через неделю после премьеры от сердца. Папанов – в 64 от сердца, Леонов – в 67 от сердца, Сафонов – в 66 от лёгких: как засмолил на первом же фильме аж 13 козьих рожек, так и позже все папиросы простукивал да к огоньку тянулся. На песне про десятый десантный дымил вчёрную, губами и веками дрожа. Окончательно скурил дыхалку к не очень преклонным годам.
Дальше пошло под уклон: для больших режиссёров он был слишком импозантен. Стал сниматься у небольших, а иногда у совсем уж лилипутов. Отличить пристойные роли почти безошибочно помогало курение. Его до такой степени хотели видеть в ролях мягких управленцев, увлечённых профессоров, безупречных милицейских полковников, что сигарета с обликом не вязалась никак. Едва Сафонов закуривал – то было надёжным индикатором стоящей роли. Курил, и много, лётчик-испытатель Костров. Не брезговал папироской чекист Шельга («Гиперболоид инженера Гарина»). Ветеран разведки Всеволод Владимиров, в прошлом Макс Отто фон Штирлиц («Жизнь и смерть Фердинанда Люса»). Конечно, помянутые Керженцев и Кирюшин.
Поздние уже почти не злоупотребляли.
Курение, как многократно указано, вредит здоровью, так ведь и жизнь здоровью вредит.
Война вредит здоровью чертовски. «А где твои метки, Лёш?» – отмыв гостей, спрашивала любимица Райка. «Ниже, забыла уже?» – отвечал подрывник.
Хорошие роли тоже, признаться, жизни не продлевают.
Хотя это как сказать, как сказать…
Рано умершие долго живут.
