Он мечтал переустроить мир

Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»

Казахская культура – начиная с фольклора – проникнута созерцательным, пытливым отношением к миру. В этом восприятии времени и человека чувствуется особая, угадываемая интонация. Быть может, степное пространство располагает к таким мотивам?

Один из неразгаданных подвижников Востока, Шакарим Кудайбердиев, многое получил «по рождению». Племянник великого Абая с детства постигал идеалы Просвещения. Он рано лишился отца, а Абай увидел в нём родственную душу. Ещё юношей Шакарим свободно говорил и читал на фарси, арабском, русском и турецком. Глубоко проникал в культуру этих народов. Любил Пушкина, который открыл ему многогранный мир новой европейской литературы. Но Кудайбердиев был так взыскателен к самому себе, что смолоду часто предпочитал молчание суетному слову. Он пребывал в тени Абая, но никогда не стремился стать его повторением и долго не решался выносить на суд публики свои стихи. Но собирал впечатления, записывал мысли, которые не давали уснуть, исследовал историю своего народа, а вместе с ней – и летопись всей Азии. Трактовка прошлого, обращение к таинственным корням племён – немаловажная сторона мировоззрения. Мыслитель это понимал и начал как историк. В его трактате «Родословная тюрков, киргизов, казахов и ханских династий» немало открытий, смелых и продуктивных предположений.

Он не мог витать в небесах. Не считал, что наша мирская жизнь – лишь малозначительный сюжет в грандиозной картине бытия. Земные неурядицы разрывали сердце. Что означает быть гуманистом? В основе этого мировоззрения – прометеевские размышления о человеческой участи. Для чего мы рождены? Нет, не для рабства, не для смирения, не для постоянных мечтаний о «том свете». Неужели для бесконечных распрей, для борьбы за кусок пожирнее, за успех, за власть? Просвещение, доброта, братство – если бы мы открыли себя этим ценностям, как расцвела бы земля.

Повидав белый свет, он создал «Три истины» – сборник сокровенных мыслей, направленных в далёкое будущее. Получился интеллектуально напряжённый разговор о совести. Привычные разговоры о нравственности бессмысленны. Это всего лишь ритуал. Куда важнее внутренняя работа – те борения, которые происходят в наших душах. Ведь совесть – это потребность подниматься вверх, свойственная каждому человеку. Увы, она редко говорит о себе в полный голос. В погоне за золотом и лаврами мы поступаемся этими «высокими материями». Кудайбердиев предложил прислушиваться к внутреннему голосу: «Главный стержень в человеке – это совесть, стыд. Без них он – не человек». Сострадание, любовь, самоограничение. Никакого диктата. По большому счёту эта наука противоречит любой государственной или церковной системе. И неудивительно, что многие встретили эти откровения Кудайбердиева настороженно. Чтобы дорасти до этих максим, необходимо сделать тяжкие усилия. Он сформулировал «моральный кодекс», который в наше время становится всё важнее – для того, чтобы сохранить себя на резких поворотах истории.

Это великая утопия, родственная прозрениям Льва Толстого, которого Шакарим переводил на казахский язык.

Всей душою возлюбил он справедливости дорогу.

«Он – владелец дум глубоких – кинул смелый вызов богу» (перевод Владимира Цыбина) – так писал Шакарим о Толстом. Они оба мечтали о переустройстве мира. Как остановить озверение? Попытки возмездия, месть только приумножают зло, только ослепляют. Но где взять мужество, чтобы потушить в своей душе злобу? Быть может, спасение – в мудром созерцании? И он постарался уйти от суеты, напоминая людям об их высоком назначении:

Тот страдает над бумагой, сна не зная, кто учён.

Мысленно обозревает шар земной, волнуясь, он.

В трудных поисках решения, как исправить жизнь людей,

Знать, что чувством сострадания человек был одарён…

Как увяжешь это с правдой и со смыслом бытия?

А подумать – вроде братья все народы на земле…

Отшельник из Чингистау действительно был не просто младшим современником, но и во многом единомышленником яснополянского старца. Для обоих было невыносимо интеллектуальное лицемерие записных идеологов, которые твердят о всеобщем благе, но поддерживают гнёт и насилие.

В 1917 году он приветствовал революцию. Уходил в прошлое порядок, который не давал даже надеж­ды на доброе будущее. Поэт понимал: необходимо выстраивать жизнь на новых принципах. Он воспевал эти преобразования в эпическом духе:

Свободы день встаёт. Казахи, мой народ,

Идите за людьми, узревшими восход,

За светлою зарёй идёт и солнце вслед.

Казахи, вам пора навеки сбросить гнёт.

Прочь с корнем вырвем мы усобицы, раздор.

Отбросим навсегда ложь, сплетни, всякий сор.

Всю волю, мужество пора уже собрать.

По справедливости зажить всем с этих пор…

Но так просто в два счёта отбросить оковы и зажить по справедливости не удалось. Началась борьба, от которой философ отстранился. Трибуном и общественным деятелем он не стал. Эти вакансии требуют слишком много изворотливости. Президиумам и круглым столам он предпочёл землянку в пустынном горном краю. Там он писал, исполняя своё предназначение. Его наследие времён добровольного заточения притягательно. Именно тогда Шакарим стал тем самым сосредоточенным служителем мысли, разгадывать которого – наслаждение. Он предавался раздумьям об одиночестве. О том, что мысль не умирает, даже если её окружили стены забвения. Каждый день записывал свои наблюдения, стихи, размышления. Они стали горше, чем прежде. На смену неукротимой вере в силу разума пришёл скептицизм:

Коварен мир. Он как поток,

А мы – соломинки. Мы с ним

Летим, куда укажет рок,

И наш полёт неудержим.

Невзгоды, которые он изведал, не прошли бесследно. Отшельник назвал свою итоговую книгу «Записки забытого». Там немало мрачноватых рассуждений: «Беды сыплются на землю беспрерывно, как белый дождь. А радость сверкнёт молнией и исчезнет. Отчего это? А оттого, что в человеке недоброты больше, чем милосердия». А счастье осталось только в детстве, когда ничто не омрачало цветущего мира, который открывался племяннику Абая.

Шакарим не умел мыслить готовыми клише. Подобно древним мудрецам Востока (ему впору самая высокая мерка), он был правдив прежде всего перед самим собой – со всеми противоречиями, свойственными пытливому и незаурядному уму. Поэтому постигать его труды – дело непростое. Он не вмещается в рамки, а его идеи не соответствуют идиллическим, приглаженным представлениям о восточном философе.

В 1931 году его – 73‑летнего отшельника – застрелили. Кудайбердиев погиб свободным, хотя его к тому времени уже оболгали, приписали к бандитам.

Увы, в России мало знают Кудайбердиева. Его творчество вернулось к читателям только в 1980‑е, когда система многонациональной советской литературы уже давала сбои. Переводчики не так часто и не так глубоко обращают внимание на его наследие, как оно того заслуживает. Надеюсь, что когда-нибудь найдутся русские поэты и мыслители, которых всерьёз заинтересует не только фигура Кудайбердиева, но и мир идей и образов, который он создал.

Его жизнь постарались перечеркнуть. И всё-таки слово Шакарима пробилось к читателю, и стало ясно, насколько оно важно для людей. Есть у него такие строки:

Хоть и не видели меня,

Хоть и не знали меня,

Люди будущего услышат меня,

Правдивые мои слова!

Слова, в которых сомнений больше, чем призывов, а искания и метания важнее, чем директивы. Такие строки дороже всего. В них – электрические разряды познания и голос совести, к которому всегда прислушивался Шакарим.