Дмитрий Воденников
Есть у меня одна вздорная идея, давнишняя, ненаучная, но не отпускающая.
О важности названия первой поэтической книги. Есть в этом выборе какой-то свой узел, печать, механика судеб, непреднамеренное пророчество.
Первое издание мандельштамовского сборника «Камень» вышло в свет в 1913 году. Изначально Мандельштам хотел назвать книгу «Раковина». Но Гумилёв предложил именно это слово.
Камень, конечно, лучше. Раковина хочешь не хочешь не только лежит на дне морском или шумит, если найти её на берегу и прижать к уху. Это ещё и декоративная деталь в серванте или на книжной полке. А камень, хоть в сервант его положи, хоть на дороге оставь, лежит и не меняет своего грубого значения.
Какой недоброй тяжестью закончилась жизнь Осипа Мандельштама, мы все помним. Вечная мерзлота, лагерный барак и безвестная могила, ставшая частью обледеневшей земли. Камень принял его в себя.
А первой книгой Ахматовой был сборник под названием «Вечер». Понятно, что Ахматова вкладывала в это слово совсем другое значение: что-то томное, сумеречное, декадентское.
Но слово было сказано, название включило кнопку судьбы. Вот и дожила Ахматова до конца старости, через весь ужас, всё победила.
Маяковский же решил обойтись одним словом – «Я!» Выкрикнул в тринадцатом году, напечатал на паршивой бумаге. И выросло это «Я» выше фабричных труб. А внутри – одиночество, которому некуда деться от собственного величия. Громадное «Я» измучило Маяковского, а в тридцатом году это «Я» само нажало на курок.
«Корни слов воюют в темноте, отымая друг у друга пищу и земные соки», – сказал когда-то Мандельштам. И если ты слышишь эту возню и бойню в темноте, в глубине, ты всегда в названии случайно набормочешь себе судьбу, сдуру проговоришься.
Ну то есть ты можешь, конечно, как Цветаева в ненужных, полудетских первых книжках с этими волшебными фонарями и вечерними альбомами (где Цветаева и где волшебные фонари и альбомы?), сперва поиграться и пожеманиться, но потом после большого перерыва издашь настоящую первую книгу и зачем-то назовёшь её «Вёрсты».
И вот корни зашевелились: эмиграция, блуждание по столицам, Берлин, Прага, Париж, возвращение, Подмосковье, Москва, Елабуга. Накрутились вёрсты петлями, потом и петлёй.
Поэт, даже ничего не понимая (а он никогда, как правило, не понимает), как будто чует, чем всё кончится.
Лучшее, конечно, название в этом прикладном магическом смысле – это название первой книги Пастернака: «Близнец в тучах». Вот и хранил его долго этот близнец. Уж как мог.
(Кстати, если посмотреть даты издания этих сборников, то чаще всего будет мелькать 1913 год. Надо же, какая плеяда поэтов пришла, и все издавались смешным микроскопическим тиражом, а кто-то даже за свой счёт. Ну, Мандельштам так уж точно.)
Я всегда говорю молодым авторам: будьте, пожалуйста, аккуратны. Если вы чего-то стоите, то слово непременно начнёт ворожить. И больше всего – слово, вынесенное в название.
…Зачем я назвал свою первую книгу «Репейник» (ну, кроме того, что там было одноимённое стихотворение), объяснить я себе уже не могу.
Но всё цепляется большой сорный колючий лопух за меня, никак не даёт умереть.
