Анатолий Салуцкий
В Петербурге на Волковом кладбище покоятся десятки славных сынов России. Священная земля некрополя «Литераторские мостки» собрала соратников и оппонентов по знаменитым дискуссиям западников и славянофилов, дискуссиям, которые стали стержнем российской литературно-общественной жизни второй половины XIX века и положили начало славной русской традиции.
Множество фактов, начиная с дружеских аксаковских обедов, свидетельствует о том, что спор западников и славянофилов поспособствовал тому, что эти славные сыны Отечества вошли в русскую историю, взявшись за руки. Традиция продолжилась в годы духовного подъёма начала ХХ века. Люди искусства, писатели, философы, «громко» полемизируя друг с другом, через публичные дискуссии явили миру новые течения в словесности, богословской и философской мысли.
Сталинский период в силу особых причин выпал из линии культурного разномыслия и требует отдельного разговора. Но после советских лет страна, казалось бы, вернулась на прежние вековые крэги, и мы вправе были ожидать возобновления свободного творческого диалога, исторически доказавшего свою благотворность.
Увы, с первых шагов стало ясно, что писательская среда лишилась такого важнейшего свойства, как самоуважение, что исключало творческое соперничество. Когда прощались с русским гением Леонидом Леоновым, в ЦДЛ пришёл один-единственный представитель «демократической волны» – Андрей Вознесенский. А писатель Попцов, возглавлявший ТВ, не дал сообщение о похоронах Леонова в вечернем выпуске «Вестей». Когда прощались с Окуджавой, всё обстояло ровно наоборот, и это посмертное неравенство указывало на глубину раскола в писательской среде.
О том, с чего начался этот новый раскол, и писать-то стыдно. Вот документ № 989 за подписью свежеиспечённого секретаря правления В. Савельева, выпущенный сразу после «евтушенковского» переворота в СП СССР. Датированный 6 сентября 1991 года и адресованный директору магазина «Жигули», он гласил: «Исключить из списка покупателей автомашин «жигули» по фонду 1991 г. Проханова А.А. и вместо него включить в список Приставкина А.И.»
В те переломные дни поспешное идейное размежевание лишь прикрывало драку за жизненные блага.
Кстати, если вернуться в советские годы, по гамбургскому счёту именно схватка за привилегии лежала и в основе знаменитого противостояния «Нового мира» и «Октября», которое пытались уподобить отзвукам дискуссии западников и славянофилов. Однако на деле речь шла о формальном сходстве, ибо главным действующим лицом того конфликта стала партийная власть. Она вела себя достаточно мудро. Потрафляя «Октябрю» и притесняя «Новый мир», ЦК в целом проводил литературно-общественную политику по формуле «60 на 40». Опытные партийные идеологи, активно поддерживая консерваторов, не душили насмерть прогрессистов. Их не изгоняли из общественной жизни, не замалчивали.
В 90-е борьба новоявленных западников и славянофилов, переименованных в демократов и патриотов, приобрела иной характер. Оппоненты в одночасье превратились в конкурентов, и победители не оставили проигравшим шансов на выживание: их не только изгнали из СМИ основного потока, но был взят курс на то, чтобы лишить их средств к существованию, задушить безденежьем.
Однако справедливость требует признать: если бы политическая ситуация тех лет зеркально перевернулась, «патриоты» с такой же свирепостью насмерть душили бы «демократов». Потому что речь шла о свойстве творческой среды того времени. Её лидеры вышли вовсе не из гоголевской «Шинели», а из 10-го подъезда Старой площади, где размещался Агитпроп.
Виновата в происходившем была власть. Политический лозунг о разгосударствлении общественных отношений не коснулся сферы культуры – в том смысле, что решающим фактором творческого и материального успеха по-прежнему оставалась близость художника к власти. Причём ситуация резко ухудшилась, никаких «60 на 40». Власть вообще отказалась от политики в сфере словесности, сняв с повестки дня понятие творческой конкуренции, санкционировав монополизм отдельных групп литераторов.
Конечно же, процессы, идущие в культурном слое, нельзя сводить только к проблемам мирского бытия. Есть вопросы, за которыми встаёт реальная, не политизированная суть противоречий, как ни странно на первый взгляд, не угнетающих, а оплодотворяющих русскую общественную мысль.Вопросы звучат до предела просто. Почему Сахарову, проделавшему путь из горьковской ссылки до Вашингтона, не хватило времени, чтобы посетить соседний штат Вермонт, где жил Солженицын? И наоборот, почему Солженицын отказался войти в правление общества «Мемориал»*, одним из основателей которого был Сахаров?
Мне представляется, главное – сформулировать эти вопросы. Потому что ответы на них очевидны. Сахаров, книжно знакомый с Западом, угадывал в нём много полезного для России. Солженицын, отлучённый от России и хорошо познавший Запад, видел будущее страны в развитии её самобытности. Противостояние этих умозрений, персонифицированное в двух великих гражданах России, снова заводило пружину извечных литературно-общественных борений, по крупному счёту благодатных.
На пике политического противоборства 90-х, по советским стандартам, можно было предположить: когда встретятся и обнимутся два великих соотечественника, их пример будет символизировать консолидацию. Но сегодня (обогащённые опытом демократии) мы понимаем, что их встреча – с примиряющим рукопожатием – была, во-первых, невозможна, а во-вторых, вовсе не стала бы признаком консолидации. Наоборот, признаком консолидации стала бы публичная, вызывающая огромный общественный резонанс полемика между ними по жгучим проблемам самоопределения России. Как это было в XIX веке.
Но что – о боже! – мы увидели в те годы? Солженицын исчез с ТВ, а на государственном канале нас учил жить Жванецкий!
В результате президент Путин оказался в сложном положении. Когда, ещё в ранге премьера, его привезли на встречу с членами ПЕН-клуба, это вызвало сильнейшую изжогу у подавляющего числа писателей. Если бы президент приехал к патриотам на Комсомольский проспект, это отозвалось бы не меньшим раздражением в среде либеральных литераторов. В итоге новый президент вообще отказался от взаимодействия с такой мощной светской духовной силой, как литературная общественность, которую все правители России (каждый на свой манер!) традиционно использовали в целях укрепления и возвеличивания государства.
Раздробленное политизированное писательское сообщество перестало существовать как самостоятельная величина, авторитет литературы упал до нуля, а дрязги вокруг остатков собственности СП СССР стали притчей во языцех. Выигрывала от этого лишь дюжина раскрученных литераторов, которые впоследствии стали иноагентами.
Четверть века понадобилась, чтобы верховная власть осознала необходимость консолидации литературных сил в едином Союзе писателей России. И на повестку дня реально встал вопрос о преодолении раскола писательской среды. Вопрос, гораздо более сложный, чем собирание бывшей собственности СП СССР и переаттестация членов СПР.
Впрочем, сложность эта проистекает всего лишь от непонимания самой природы писательской консолидации в условиях демократии. Преодоление раскола не может произойти через примирение оппонирующих сторон по принципу: «Ребята, давайте жить дружно! Теперь мы все на равных».
Главное в том, что в отличие от советских времён теперь невозможно идейное единомыслие, каждый вправе писать по-своему. А профсоюз или корпорация не предусматривают решение творческих задач, без чего Союз писателей не может стать заметной общественной силой. На каких же принципах консолидироваться?
При ясном понимании этого вопроса он становится легко решаемым. Очень легко! Нужно вспомнить благодатный опыт славных предшественников, которых сплачивали именно дискуссии по острым вопросам российского политического и нравственного бытия. И новый Союз писателей мог бы стать своего рода площадкой для таких дискуссий, продолжив вековую традицию. Именно с таким союзом верховная власть могла бы успешно взаимодействовать в рамках общенационального консенсуса. В таком союзе, не конкурируя за близость к власти, в открытом полемическом состязании писатели разных умозрений, каждый оставаясь самим собой, «автоматически» преодолели бы губительный для отечественной литературы раскол.
А дискуссионность, в полной мере отвечающая правилам демократии, стала бы почвой, на которой могут родиться литературные шедевры, как это бывало раньше.
В дни тревог за судьбы русской словесности полезно обратиться за опытом к славному прошлому. А там, между прочим, есть замечательные размышления Бердяева о средневековом монашестве и рыцарстве, которые подготовили эпоху Возрождения. В том мысль Бердяева, что дисциплинарный период Средневековья, период творческого аскетизма позволил накопиться духовной энергии, мощно проявившей себя Ренессансом; так произошло и в России, которая с запозданием вышла из своего средневековья, и накопленная творческая энергия выплеснулась великим взлётом русской литературы XIX века. Исходя из исторического опыта и промыслительной веры, не следует ли ожидать, что духовная энергия, накапливающаяся в наше переломное время, не отмеченное великими книгами, тоже проявит себя литературным ренессансом?
Но для этого необходима консолидация на основе извечных российских дискуссий о судьбах Отечества.
* Признано в РФ экстремисткой организацией.
Салуцкий Анатолий
