«От абсолютной силы слова…»

Случаются иногда эти совсем не «странные» сближения, при которых поэты, разделённые более чем двумя десятилетиями рождения, сильно разнящиеся опытами «быстротекущей жизни», разными мировоззренческими установками, никогда не знакомые друг с другом, вдруг оказываются сближенными настолько, что невольно приходит на ум – да они же черпают из одного источника, и этот источник, кастальский сей ключ – нежная и суровая, тёплая и страшная, живая и истерзанная, бесконечно любимая и безумная в своём бесшабашном отношении к детям – родина. Родина-мать и родина-мачеха – одновременно. Причём одновременность эта рассматривается не в сиюминутном и конкретном случае, применимом к судьбе самого поэта, а в том историческом ракурсе, который охватывает судьбы нескольких поколений одной семьи, вырывает их из темноты небытия и фокусирует свет на корне «род» и однокоренных ему словах. Вот Геннадий Русаков:

Я пережил их всех – и вот

стою один, поднявши руки:

ответь, за что был предан муке

и разорён мой бедный род?

А вот Алексей Ивантер, взятый почти наугад:

«Лесосклад да пилорама, город с выделкой села, моя маленькая мама тут войну переждала. Жизнь короткая земная вся прошла натяжеле – моя бабушка родная тут ходила по земле. Дили-дили, дили-дили, дили-дили, дили-дон, всю Россию исходили мои близкие с трудом. Дили-дили, дили-дили, как судьбу ни раскрои, всех мужчин похоронили мама с бабушкой мои. Всё проходит чередою, чиним, сносим, городим, полечу я над Тавдою в горле с катышком сухим».

Всё точно. Сухой катышек в горле. И уже никуда не деться. И «письма лагерные», и родня, зарытая в «общей яме», и даже «лихой властитель над страной» не перевесят той странной, не побеждённой рассудком любви, которую так точно определил гениальный юноша Лермонтов и вслед за ним обнаружили в себе почти все русские поэты. Помещённым в любовь иногда она представляется каторгой, иногда – спасительным плотом в океане распада и энтропии. Но и в том и в другом случае поэт – её невольник, случалось, даже фиксирующий это состояние:

Отвяжись, я тебя умоляю!

Вечер страшен, гул жизни затих.

Я беспомощен. Я умираю

от слепых наплываний твоих.

(Владимир Набоков, «К России»)

Алексей Ивантер как будто задался целью насколько можно приблизить во времени и сквозь увеличительное стекло любви своей рассмотреть всё, что случилось на веку с его близкими, семьёй, его родом. Старые, буквально вековой давности письма, случайно найденные («Из дубового комода/утром выпало само/от шестнадцатого года/в адрес бабушки письмо…») и поблёклые, чёрно-белые фотографии семейного альбома («Няня с папой на выцветшем фото задают немудрёный размер…»), странным образом соединённые с обрывками «младенческой памяти» и смутных детских ощущений, оказались тем крепким физиологическим раствором, в котором частное и давнее обрело укрупнённость вечного и общего.

На первый (поверхностный) взгляд кажется, что имя книги – «Самогитский полк» – случайно, локально, что оно всего-навсего спровоцировано теми самыми выпавшими «из дубового комода» письмами деда. Но если прочесть книгу внимательно, стихотворение за стихотворением, раздел за разделом, увидишь иное. «Самогитский полк» – уникальное явление в современной литературе. В отличие от большинства стихотворных «сборников» это книга одной темы, одной страсти, одной надежды – сохранить в себе тайное чувство причастности к ушедшим людям и ушедшему веку:

Судьба война, а жизнь полова,

но между ржавых закавык

от абсолютной силы слова

немеют горло и язык.

Сохранить его, чтобы, преобразовав в эту «абсолютную силу слова», сделать явлением русской поэтической речи.

С юности помню максиму Николая Гумилёва: «Поэзия для человека один из способов выражения своей личности». То есть если «личности» нет – нет и поэта? Получается, что так. Дефицит личностного начала заметен во всей современной литературе, но в поэзии (где «эго» всегда гипертрофировано!) – особенно. Стихотворцев хороших много, удачных стихотворений (как отдельных явлений поэзии) тоже. А вот сказать, что за книгой стихов угадывается весь человек, что сам текст её есть растворённый в слове человек, – так могу сказать о немногих. О Геннадии Русакове – точно! Теперь вот и об Алексее Ивантере.

Собственно говоря, здесь, в точке «личности», и кончается сходство поэтов, связанных эйдологически. Круг тем и даже возможных отношений к темам может быть схожим. А вот темперамент, который, по тому же Гумилёву, даёт поэту «душу живую» – это уже чисто личностная характеристика. «Сиротство» и «одиночество» Русакова среди всего живого и «родство» со всем живым Ивантера дают интересную пищу для размышлений, но оставим её для более полного анализа творчества двух этих поэтов.

Пока же скажем так: в России появился новый поэт мощного почвеннического накала – поэт русской традиции, развивающий и раздвигающий её привычные границы. И дело не в том, что некоторые стихи записаны не столбиком, а в строчку. И не в том, что Алексей Ивантер «возвращает» полузабытое умение поэзии кристаллизироваться в афоризм. Отличных стихов в книге «Самогитский полк» так много, что хочется цитировать каждое второе. Вот это настоящая редкость.