Андрей Яхонтов
В пластиковых тарелках курчавились подсохшие, выгнувшие спинки столярной стружкой сырные лепестки, пластались оковалки мясных ломтей и колбасные овальные медальоны (согласно определению Остроменецкого: холестериновые бляшки), меж ковчежцем с заливной рыбой, розеткой с остатками хрена и фарфоровыми ладьями, полнёхонькими красной икры и осетрового балыка, вкрапливались квадраты бумажных салфеток, торчали обтекаемо-гладкие шаттлы газировки и миниатюрно-небоскрёбные пакеты апельсинного и томатного сока, парадным строем посверкивали тёмно-зелёные и прозрачные флаконы сладких и полусладких «Периньонов» – с налепленными пластырными бирками обозначений: когда, при какой насыщенности воздуха цветочной и липовой пыльцой и при какой продолжительности солнцестояния, под каким знаком зодиака, из какой цистерны произведена расфасовка. В графинах розового хрусталя томились игристое просекко и ламбруска, не уступавшие привозным итальянским первоисточникам. Дополняли геометрический и напиточно-шамовочный разнобой гурты мельхиоровых и алюминиевых вилок, ножей, ложек, извивался ужиком штопор, зияли трепанационные дырочки на макушках перечницы и солонки.
Педантичный, не любивший и не привыкший попусту транжирить мгновения (каждому отпущен скупой набор минут и часов, притык пребывания на этом свете), Пополамишев обновил заветрившиеся закуски, прошёл, ступая-хлюпая по набрякшему разлитым шампанским ковру, к шкафу, извлёк из нижней секции и построил поэскадронно-побатальонно, как на параде, непочатые бутыли «алиготе-совиньона» и «божоле-аллюра», вывел на первый план хересово-портвейное каре в четырёх широкобёдрых декантерах… И залюбовался плодами дел своих: у каждой воинской единицы на груди и плечах – эполеты и аксельбанты оттиснутых золотом Гран-при медалей международных дегустационных конкурсов молодых и выдержанных креплёных вин.
Не зная, чем заняться (уму непостижимо: расходовать время священной ночной тишины на ожидание застрявшего в дамском цветнике мачо!), изучил анамнезы подготовленных к выписке и переводу в разряд дипломированных выпускников непосед, перелистал завизированные замами резюме новоприбывших соискателей лечебных мероприятий, рассортировал накопившуюся почту, в основном свежепоступившие из Департамента вороха циркуляров (шлют нескончаемые, километровые инструкции-распоряжения!), выбрал из груды писем два – с варшавским и лодзинским штемпелями (чаще обращения поступали из Гданьска, где скопированный с Пантеона аналог стационара размещался в бараке бывшего концлагеря) – интересанты, отмеченные высоким научным статусом, доктора-мезоцефалумнисты Станислав Пшибышевский и Гжегош Новиньский запрашивали возможность получения (для пребывания и тестирования в подведомственных им подворьях) понтифика Иоанна Павла Франциска с предложением эквивалентного (по их мнению) бартера папы римского на русского царя Николая Второго и премьер-министра царской России (якобы польского происхождения) Витте, дополнением-довеском шли коренные шляхтичи: гетманы Пилсудский, Скоропадский и Мазепа, а также коммунист Гомулка, в изобилии наличествовавший в ченчевых тендерах Речи Посполитой и австрийско-голландских каталогах. Расхожих фигур (таких как Гомулка и Ярузельский) всюду пруд пруди, а неповторимо самобытного, противоречивейшего папу римского Иоанна Павла Франциска не сыскать (насколько известно Пополамишеву) в активах самых внушительных мозгостимулирующих фондов.
Из кипы печатной шелабуды: рекламных проспектов, листовок, глянцевых журналов, громоздившихся стопкой на оттоманке, Пополамишев выудил газету с отмеченной жирной галочкой публикацией – кто-то из сотрудников принёс для ознакомления. Бросился в глаза претенциозно-тенденциозный заголовок несоразмерно размашисто развёрстанного опуса: «Сумасшедших – в казённый дом!», отвращала очевидная предвзятость автора, а уморительно потешная, набранная крупным кеглем фамилия писаки – Невконякормный – могла бы вызвать приступ гомерического хохота, но примитивная аргументация и реакционная направленность ангажированного памфлета всколыхнули отнюдь не весёлые, а сумрачно-радикальные эмоции: отхлестать борзописца-дилетанта по щекам его поганой пачкатнёй! Показушники всех мастей (не уступят апломбом Сократам и Сенекам!) подвизаются (небескорыстно!) на целительской ниве, тараканьи плодятся, лезут из всех щелей, наперегонки вторгаются в сложнейшие материи и нюансы душевных недугов, кормятся (не в коня корм! чтоб им пусто было!), базарно прокламируя, насаждая, распространяя небылицы, болванят полуграмотных, ни в чём не уверенных неофитов, а владельцы респектабельных таблоидов и медиахолдингов, магнаты-гуру, множат звон, предоставляют трибуну зарвавшимся халтурщикам!
Пополамишев скомкал пакостную бульварщину, баскетбольно метнул лепное ядро, бумажного головастика – растрёпанный качан, испещрённый чёрной мушино-мышиной (типографской, шрифтовой) засиженностью, в мусорную корзину, притоптал с бойскаутским (рифмуется с Карлом Каутским) пылом топорщившуюся нечисть страниц, додавил размягчённую отсутствием мозгов черепушку воображаемого пасквилянта.
Отголоском, выкидышем взбурливших мыслей катапультировался, выпрыгнул из чрева переполненной объедками урны, из-под карающего, приминающего пресса его подошвы вспугнутый разразившимся стихийным погромом капсульно-продолговатый, лакрично-карамельно-шоколадно-лакированный, с зачаточными крылышками (недоангел?) таракан и засеменил, прихрамывая (вероятно, повреждена тонкая лапка), к спасительному плинтусу. Пополамишев проводил его очумелым взглядом.
Нашествию шустрой рыжей прусачьей мелкотни и медлительно скрипучих (будто не смазанных в сочленениях корпуса и ног машинным маслом) неповоротливых чёрных усачей, загадочно уцелевших в промороженных зимними холодами графских развалинах и остовах разрушенных фундаментов (а может, принесённых в сафьяновой коробочке Козелькиным-Курбским?), Пополамишев не противился, не притеснял реинкарнационно родственных людям похожих на болиды челноков, прытко носившихся по горизонтальным и вертикальным плоскостям мебельных взгорий, тарелочным наслоениям и спящим вулканам газовых конфорок, отдыхавших на обочинах умывальных раковин и краях унитазов – возлежащими поблёскивающими брошками; влажную уборку хлорной известью (её учиняли в Пантеоне ежедневно), однако, не отменял, надеясь: потрава не причинит вреда марафонцам-стайерам, бороздящим кухонные и комнатные рельефы, пластунским ползунам, способным просочиться в малейшую лазейку, протиснуться в просверлённое крохотное отверстие для протяжки провода, а вот потравщики себе на беду ощутят бессмысленность объявленной войны, аукнется пощипыванием в носу и слезящимися глазами – всегдашний обратный эффект напрасных хлопот!
Басни о насекомых – переносчиках микробов и зачинщиках эпидемий – антинаучны, они – плод людской иррациональной неприязни к тараканьему (некусачему – так за что их третировать?) племени: гонимый чёрно-рыжий, не унывающий по поводу своей отверженности народец существует в мало пересекающейся с человечьим бытием ауре, блюдёт, кстати, схожие с людскими интересы: выжить, укрывшись в катакомбах, зазорах и ложбинах, переждать потравы, сидючи под водосточными трубами и стволами парового отопления, а потом, блаженствуя, выползти на каменное или клеёнчатое плато и насладиться недолгой негой.
Возвратившийся (дамское общество заметно всколыхнуло его павлиньи – или павианьи? – замашки) Остроменецкий был настроен сумбурно, гневно, решительно. Плесканул себе (с перехлёстом через край стакана) игристого «Дома Периньона» розлива 2012 года, а в мензурку – магазинного «Ай-Петри», чем опять неприятно озадачил, укрепил, выходит, не на пустом месте шевельнувшуюся подозрительность. Почему отвергал высочайшего критерия пантеонную ламбруску (это ли не примета, не штришок неблагонадёжности?) и кашалотски заглатывал общедоступную сивушную мурцовку?
Может, Пополамишев усложнял, излишне драматизировал? (Ему присуще было нагнетать.) Но не могло не настораживать, сколь резво и оголтело развязный визави убыстряет алгоритм назюзюкивания, хлещет-хлобыщет миксы-ёрши шибающих ингредиентов, будто торопит наступление утраты контроля над собой, будто повышает ставку азартного состязания… Бурчит нечленораздельно:
– Пора всерьёз потолковать. О твоём и моём поприще, твоём служебном соответствии, твоём поведении… Твоей селекции пациентов. Твоей странной, скажем так, манере одеваться. О твоей образцово-показательной тараканьей колонии. С тобой неладно! – Язык Остроменецкого ощутимо заплетался, однако выпад принципиально не желавшего препираться Пополамишева он без внимания не оставил. – Производишь ламбруски-периньоны! Низкопоклонничаешь! Подражаешь западным образцам! Копируешь чуждый и враждебный образ бытия! На кой ляд тебе палата лордов и палата общин? Твой, наш перевоспитательный дом зарегистрирован и находится в России! Что тебе до Туманных Альбионов-Периньонов и ненужных – даже в песне об этом поётся – турецких берегов? Не встроишься в тутошнюю реальность под эгидой чужих стереотипов. Ориентируйся на исконный, плоть от плоти Совет Федерации и отечественную Думу. Сообразуйся с принятыми ею законами, нашими традициями и привычками. Космополитичность дезориентирует, усугубляет раздвоенность. А ты вдобавок выписываешь «Геральд трибюны» и «Вашингтон посты»…
– Хочешь напиться, чтобы выговориться? – добродушно предположил Пополамишев. И пустил корабль элоквенции в нейтральные, но заметно разогретые ядрами недавней перепалки и не успевшие остынуть сорокаградусные воды. – Когда мы пришли сюда ординаторами, царила дикость, ни книг, ни газет обитателям не полагалось, двор зарос бурьяном, банный день в ржавой душевой кабине устраивали раз в две недели! Я всё переменил!
– Мы переменили, – нажимая на «мы», Остроменецкий самолюбиво, лыко в строку, опять брал верх, гарцевал, красовался, притискивал к неотвратимой покорности, понуждал уступать. – Валяй, компостируй мозги надзорным инстанциям: международные связи, необходимость развития навыков критического мышления и сравнительных характеристик. Но мне-то мозги не компостируй! Не психосоматика правит бал в твоём доминионе, а зарвавшиеся, возомнившие о себе при твоём попустительстве дармоеды! В Департаменте здравохраны устали увеличивать довольствие на твоих самозванцев. Если грянет бухгалтерская проверка, сгоришь, у тебя сплошь приписки, подтасовки! Ну скажи на милость: куда и зачем тебе три Карла Маркса? Если Фридрих Энгельс один? Почему Львов Толстых у тебя аж целых восемь? Мало тебе трёх Сталиных под общей крышей? Нет, вынь да положь четвёртого. Рожа от жадности не треснет? Всей России с лихвой хватило одного! Официально запрещено, любое уложение проштудируй, концентрировать пациентов схожей самоидентификации! Коли в замкнутом пространстве толкутся и сталкиваются бильярдными шарами восемь Молотовых, ведёт к обострению внутривидовой и классовой борьбы! Копии враждуют либо сближаются до полной растворённости одна в другой! Это мешает выздоровлению. Твой шалман образцового содержания, наипредставительнейший по количеству знаменитостей, небезразмерен! Ты с лихвой превысил план по Марксам, Сталиным, Пол Потам. Как собак нерезаных, навалом Сталиных и Марксов в твоих авгиевых стойлах! Понимаю, если бы надобились десять Крёзов, чтобы решить экономические заторы.
– Зачем обеднять палитру, если можно обогащать! Кашу маслом не испортишь! – взрокотал Пополамишев. – Заслуженную славу Пантеон стяжал не ошмётками и редкозубьем исторической шелупони, не потрёпанными клочьями третьеразрядной шушеры, а переизбытком подлинно великих политиков, учёных, бизнесменов, писателей, ваятелей, живописцев… Немалую их часть, огромную, чего скромничать, разыскал ты! Блистают добытые тобой старожилы буйного и тихого отделений, то бишь палаты общин и лордов!
Остроменецкий не поддался лести. Подлил себе и Пополамишеву, но пригубливал самостийно, не чокаясь, – одно, другое, третье, пятое, десятое, разбавлял крепкое обманчиво слабым, а приступы словоохотливости – воскуриванием табачных фимиамов. Бычки топил в шпротном масле и кольцах лука, украшавших селёдку.
– Непомерным захватническим апломбом сводишь с ума даже тех, кто нормален! У тебя ярко выраженная мания! Величия и заносчивости! И у всей твоей разношёрстной шатии и гильдии! Сводишь с ума, а надо возвращать в разум! Сумасшедший – ты, а не твои подопытные кролики! Сумасшедший врач во главе сумасшедшего дома – это чересчур. – Остроменецкий не оставлял шанса на примирение. – Устроил надмировой ареопаг: Наполеон и Кутузов, апостол Павел и Иуда! Не сходятся Наполеоны и апостолы, не живут в одном столетии Чеховы и Галилеи! Не бывает столь плотной концентрации гениальности на крохотном полигоне! Жизнь намеренно не сталкивает грандиозных вершителей на куцых дистанциях, экономно рассредоточивает по протяжённости эпох, привносит, вкрапливает вспышки в бесцветные периоды! Твоя республика знаменитостей насквозь декоративна и декларативна. Антиисторична, искусственно образована твоим волюнтаризмом и не соответствует реальной картине мира!
– Случались в истории и более могучие спрессованные концентрации. В крохотной Галилее: Христос, Иоанн Креститель, Богоматерь, все родом из одной деревни, – пробасил Пополамишев. – В Пантеоне, как в реальной жизни…
– В реальной жизни великие между собой грызутся. Потому что неспособны признать кого-то выше себя или эквивалентом себе. Им не дано самоумалиться, гений Толстой не принимал гения Шекспира. Сальери, даже если и не кормил ядом Моцарта, не мог признать его «Реквием» равным своим творениям. Страны и народы соперничают. От этого войны, политические распри. Не поладят Понтий Пилат и Христос. А ты развёл всеприемлемость…
– Человек непостоянен! – выкрикнул Пополамишев. – В разных возрастах, бывает, полностью отрицает себя предыдущего, особенно если личность не умещается в рамки и противоречива! Юные повесы к старости превращаются в ханжей-моралистов. Лев Толстой в Севастополе – милитарист, не похожий на себя – седовласого антивоенного проповедника. Пушкин раннего вольнолюбивого периода и позднего ретроградства – не совпадающие монады! На иконе за плоским изображением – Бог Отец и Бог Дух Святой! В тебе вижу и увальня-студента, и тебя недавнего недозрелого искателя приключений, и тебя нынешнего заматеревшего сибарита! Карл Маркс № 1 в начале своей подвижнической жизни побирался. А потом пришёл к мысли о ненужности, необязательности денег. Мой Маркс № 3 работает над «Анти-Капиталом», тогда как Маркс № 2 пишет вместо «Анти-Дюринга» очищенного от «анти» «Дюринга»! Новая редакция экономической теории Маркса № 1 позволит преодолеть надвигающийся нефтяной коллапс, а Маркс № 4 спасает от краха торговые контакты с Зимбабве. Имею право вести речь о нехватке в моём конгломерате градаций Наполеонов: от начальной стадии его становления как полководца и до финальной развенчанности, – деловито закончил он.
Неразлучных некогда гуляк-студентов Пополамишева и Остроменецкого командировали стажироваться в дотла разорённую резервацию умалишённых, саркастично и безпиететно прозванную остроязыкими однокурсниками «пропащим Домиком на Голгофе». Она доистлевала на руинах заброшенной и много раз менявшей хозяев графской вотчины: сначала гнездо бежавших от карающего революционного меча носителей голубых кровей облюбовал штаб рабоче-крестьянских повстанческих отрядов, потом вселился Комитет снабжения голодающих Поволжья байковыми одеялами, потом – Комиссия обеспечения посланцев Средней Азии тандырными лепёшками, позже воедино слились туберкулёзный и кожно-венерологический диспансеры-побратимы; менявшиеся арендаторы отколупывали каминные изразцы, тыкали цигарками в стенную роспись, выламывали (для личных нужд и от нечего делать) гранитные подоконники, срывали с петель палисандровые двери, затыкали персидскими коврами и голландскими гобеленами выбитые окна, выдирали медные задвижки и печные заслонки, винный погреб превратили в стрелковый тир, издырявили стоявшие там дубовые бочки, предварительно освобождённые от бургундского и сырдарьинского ликёров.
К моменту появления в стенах дышавшего на ладан приюта Пополамишева и Остроменецкого варварство пошло на спад: грабить стало нечего. Пополамишев и Остроменецкий сочинили петицию в защиту останков архитектурного ансамбля, его витражных апертур и фигурных крылечек, древних лип, дубов, ясеней, тополей, клёнов… И немедленная реакция воспоследовала: строительная техника пошла вгрызаться в войлочно-мягкую почву, зубчатые ковши утробно урчавших экскаваторов и рычавших бульдозеров вздымали труху истлевших ажурных беседок, в склизкой затянутой ряской воде котлована, выкопанного под фундамент жилой многоэтажки, закопошились и заквакали лягушки, заплескались дырявые резиновые сапоги, мальчишки вылавливали из нагромождений хлама цветные стёклышки разбитых витражей, одеколонные пузырьки с притёртыми пробками, дверные петли…
Пополамишев (в знак протеста или в отчаянии?) приковался чугунной цепью к облупленной балюстраде. И – по благоволению небес? или соизволению властей? – неожиданно для скептиков, но не для пикетчика произошло чудо. Возможно, причиной послужил возникший и активно муссировавшийся, циркулировавший миф: графья перед бегством зарыли клад…
