Пентагерон, или Философия русской прозы

Борис Евсеев

Иногда громогласно, иногда тихо-вкрадчиво нам внушают: нынешняя литература – и в первую очередь художественная проза – верховенство в духовной жизни страны утратила, поистрепалась, износилась и сильно уступает орде политкомментунов, сочинителям высокооплачиваемых кричалок и покрывшимся жабьей кожей зоилам. Тут, однако, явная подмена: изменилась не проза! Сменилась функция художественной прозы в мире и обществе. Но такая смена не беда, а радость!

Изменения всегда опираются на традицию. Вернер Гейзенберг утверждал: значение традиции состоит в том, что она влияет на выбор и постановку проблем. Русская традиция чтить и читать Евангелие необорима. Именно традиция толкает ещё раз осмыслить 67‑й стих Евангелия от Филиппа: «Истина не пришла в мир обнажённой, но она пришла в символах и образах». Традиция возвращает нас и к словам Семёна Франка: «В России глубочайшие и наиболее значительные идеи были высказаны не в систематических научных трудах, а в совершенно иных формах – литературных». Что же изменилось? Почему вновь понадобилась опора на традицию? Да потому что в начале ХХI века русская проза (отечественную философию и породившая) стала к ней, родимой, возвращаться. Художественная проза вновь захотела почувствовать себя искусством мысли, преобразующим действительность, а не сморщенным обрубком публицистики, не средством пропаганды, не «девкой-чернавкой», обслуживающей сразу несколько партий. Выбравшись из душного советского склепа, из оглоедской перестройки и бесноватой «публициськи» 90‑х, современная художественная проза стала постепенно превращаться в пентагерон, то есть в синтез пяти искусств, который может вернуть ей важнейшую роль в нашей литературе, философии, культуре…

Русская проза – практическая философия родного народа. Она внутренне присуща нашему мыслительному процессу и обнаруживает себя в ежечасном повествовательном сопровождении обыденной жизни. Вопреки неоиндуисту Раджнишу внутренние диалоги и монологи, звучащие в умах интеллигентов, землепашцев, торговцев, необходимо не изгонять, а сохранять. Такие диалоги не что иное, как предтекст будущих значимых сочинений, вмещающих в себя мысль, кадр, сцену, мелос и прозорливость.

Первая грань обновляемой художественной прозы – философичность. Философская проза алкает не просто мысли, а мыследействий. При этом стоит осознать: философская проза не юриспруденция. Причины и следствия здесь малозначимы. В цене парадокс и внепричинность. И парадокс, и внепричинность находим не в грудах сюжетов, а в языке. Философия языка настойчиво требует: вперёд – к архаике и упрятанной в ней новизне дум! А от архаики – к современному просторечию. Сплав философичности и архаики с просторечием и создаст прозу, способную рождать неординарные философские системы, призванные ответить на вопрос: «Что дальше?»

Вторая грань. Летучий кинематограф прозы. Это – спонтанные нейтроны, лёгкий водород, смесь выкриков, жестов, эротики и пародирования посткомсомольской попсы. Летучий кинематограф прозы на то и летучий, чтобы приходить и уходить нечуемо и лишь позже, после цветобурления и звукового отстоя, фиксироваться. Разместив внутри себя два-три прозаических куска, покрутив в воздухе ручкой старинного киноаппарата и пострекотав языком, чуткий автор начинает быстро вводить прозаические периоды в формат кадра. Стать соавтором, соредактором, сопостановщиком прозофильмов, а также дать в таком «кино» неподготовленную речь – вот тайное стремление части современной прозы. Будет укрепляться и монтажный стиль прозы, как это случилось сперва у Чехова, а затем у Леонида Добычина, сумевшего сжать глыбы человеческого абсурда до атомов, чтобы потом взорвать их в книге «Встречи с Лиз», в рассказах из сборника «Вечера и старухи». Монтажность и киножест – основа и киносценаристики, и будущей прозы. Не кадр, а речевой жест в кадре! Кадр мы видим. Жест чуем нутром. Он и решит дело.

Третья грань. Возрождение осязательного театра прозы. Как достичь реальной осязательности? При помощи выявления и укрепления биологической связи предметов и слов, о чём писал ещё Александр Потебня. В 30–40‑е годы ХХ века сценичность и предметно-словесная связь проявились у Бунина сперва в новеллизации (а значит, предсценичности) русского лирического рассказа, а затем в опредмечивании слова: выстрел в виски сразу из двух револьверов; плюющий с парохода «Саратов» в Индийский океан офицер-каторжник с наполовину обритой головой… Остры, незабываемы и сценические ремарки Михаила Булгакова, десятком скальпелей пронзившие предметно-повествовательные блоки его прозы. Одним из первых Булгаков предпринял чисто врачебное вживление биовещества прозы в кожу и душу читателя. Красная корона, лунный луч, светящаяся кожа полёта… Эти овеществлённые мотивы теперь продолжают свою жизнь внутри нас. Ухватывая связь предметов и слов, выводят прозу на подмостки и современные писатели: Павел Крусанов – в романе «Совиная тропа», Александр Киров – в рассказах «Пасха мёртвых», «Озеро Сварог», Максим Замшев – в незабываемом романе «Концертмейстер».

«Жизнь Вселенной – это тысячеголосый разговор», – утверждал Новалис. Такой разговор, преобразуемый в диалог, и ведут сценическая проза и практическая философия, начиная теснить брутальную и тупо экшенизированную псевдодраматургию!

Четвёртая грань. Смыслообразованием и в литературном, и в музыкальном произведении часто управляет интонационная основа. Мелос мысли – главнейшее свойство русской мистериальности. Пребывая в такой мистериальности, ударяющей, как игольчатый душ, резкими струями, читатель преображается, становится ближе к Творцу.

Мелос базируется на интонации. Интонация и мелос влияют на стиль мышления. Цитирую М.М. Бахтина: «Действительное поступающее мышление есть эмоционально-волевое мышление, интонирующее мышление, и эта интонация существенно проникает во все содержательные моменты мысли…» Вторит Бахтину и Борис Асафьев: «Состояние «тонового напряжения», обусловливающее и «речь словесную», и «речь музыкальную», я называю интонацией. Напряжение это своей текучестью отражает непрерывность мышления… В существе своём оно «мелодийно» и обусловлено своего рода «умственным дыханием», являясь, по сути, мыслительным интонированием». Такое умственное дыхание прозы, поддержанное паузно-экспрессивной интонацией, слышим в романе Александра Мелихова «Сапфировый альбатрос», в медитативно-экстатической повести Владимира Лидского «Тёмная Лида».

Пятая грань – искусство прозорливости. Ключ к разгадке одного из главнейших назначений прозы сегодняшнего и завтрашнего дней – в словах Николая Бердяева: «Русская литература – самая профетическая в мире, она полна предчувствий и предсказаний». Пентагерон станет совершенным, получив именно эту пятую грань, то есть открыв в себе искусство прозорливости, внутренне присущей художественной прозе. Почувствовав в себе дар прозорливости, нужно дать ему огранку, сделать искусством. Но! Русский пентагерон вовсе не пентакль Агриппы, а сверхмагический пятиугольник, через который только и можно увидеть будущее России. Однако тут не в прогнозах дело. Прогнозы – дело дохлое. Нужна прозорливость, а не гадание на бобах.

Прозорливость – функция защиты человеческого вида от самоуничтожения. Прозорлив – значит спасён! Как внутреннее недрёманное око, прорезается в каждом из нас прозорливость. Прозорливость связана с прямовидением (или прямым видением, как называла его академик Н.П. Бехтерева). Прямовидение – это восприятие и проницание окружающей нас действительности без использования привычных органов чувств, сразу всей сущностью! Состояния прозрений (в частности, во время эмоциогенных обмороков) помогают видеть уже реально существующую, но до поры скрытую суть пятивариантного будущего.

Будущее существует! Уже сейчас, рядом с настоящим, а не вне его. Поэтому одна из важнейших функций сегодняшней прозы – антиципация, то есть прозревание событий. В современной науке антиципацию понимают как опережающее отражение действительности. Антиципация загодя отражается в движениях пишущего. Эти движения, по мысли академика П.К. Анохина, обеспечиваются встроенным в нас акцептором результатов действия (акцептор – «принимающий»). То есть в нас скрыт не только мыслительный, но и физиологический аппарат предвидения! И «легализовать» его одним взмахом пера или ударом по клавише может именно художественная проза…

Любая система жива до тех пор, пока предчувствует своё будущее. Философско-прозаическая система в России существует. Но в развинченном состоянии. Нельзя довести её до полного упадка. Умертвить русскую мысль и язык, на котором она создаётся, это и означает разрушить Россию. Верю, так не случится. И тогда не власть, а мысль, добытая из крупиц новой русской прозы и новой русской философии, будет двигать Россию по николо-фёдоровскому пути – к звёздам, к воскрешению отцов и великих мыслей…