Денис Горелов
Даль был озорник и затейник.
Играл солдата, покорителя принцесс, с песней «Справа и слева синее небо, а под ногами дальний путь» и моралью «А то, что ветер в карманах – так это пустяк, главное дело, что живой».
Играл солдатика Женю, сделавшего из большой войны романтическую комедию с мушкетёрами и жившего в ней до тех пор, пока война не влезла в сказку и не убила его Прекрасную даму, разбив хрустальный мир вдребезги, как автоматная очередь – игрушечный шарик, носимый прибоем Балтийского моря.
Играл Иванушку-дурачка, который за чудом ходил, и старшину Соболевского, заказавшего коллективную экскурсию от имени Василеостровского кооператива извозчиков.
А также гнома Четверга и гнома Пятницу в спектакле про Белоснежку. И как всякий гном воздушного склада, был глубоко перепахан реальностью, хамством и злом, на что бесился, взрывался, мрачнел и пил, в дым, в лоскуты, в полный драбадан. Ум и проза жизни приводили его к насмешливому яду – не было у хрустальных и разноцветных миров более трезвого оценщика, чем, казалось бы, радый обманываться Даль.
Жандарм. заточивший звезду пленительного счастья во глубину сибирских руд, на все проклятия либеральной француженки «бессердечным русским» сухо отвечал: «Можно подумать, гильотину изобрели в Костроме».
И Шут в «Лире» предсказывал королю его непрекрасное будущее. И Крестовский в «Земле Санникова» нарывался на скандал и пел о миге между прошлым и будущим, что зовётся жизнью. И Скорин в «Варианте «Омега», наблюдая теннисный матч абверовских светил в белых одеждах, замечал, что на белом кровь виднее.
Его, наивного и чувствительного, сразу в это макнули: уже на второй год работы в кино играл школьника, осуждённого за изнасилование и убийство одноклассницы в «Человеке, который сомневается». Лютейший фильм о прозе прокурорского надзора имел дело с крайне расхожей коллизией: для бездарных провинциальных следаков единственным путём наверх были резонансные дела об убийстве несовершеннолетних, и те по всей России закрывали по ним первых попавшихся случайных недотёп. Стриженный под ноль, слабогрудый, дёрганый Даль истово переживал несправедливость – и авторы ещё умолчали, что отбывал герой по нехорошей, «петушиной» статье. А играл это всё великий артист, не ставший до конца даже заслуженным, в младенческие 22 года.
Сознание раздвоилось – разложение личности на учёного чародея и злокачественную Тень как будто было придумано Евгением Шварцем специально для Даля (хотя он в момент написания «Тени» даже ещё не родился). А Даль как будто в благодарность сыграл сразу трёх знаковых Жень: Крестовского, Соболевского и Колышкина.
Его корёжило и восхищало, гнуло и очаровывало – болтало, в общем. Рязанов пробовал его на Лукашина в «Иронию судьбы», но Даль просто стянул бы весь фильм на себя, забрал его у партнёрши влёгкую, да ещё и в очередной раз намекнул на ровное отчаяние неглупого интеллигента, что в планах не стояло.
Лицом Даля стали надломленные циники Вити: Зилов в «Отпуске в сентябре» и Свиридов в «Незваном друге», один урод, другой насмешник. И безусловный урод Сергей во «В четверг и больше никогда». Во всех трёх ролях он всё время обращался к прошлому, когда легковерен был и молод.
Жизнь заканчивалась и грубела.
Зилов и Сергей из «Четверга» вели родословную от «лишних людей», хаживали с тоски на охоту, портили жизнь влюблённым дурам и картинно обдумывали суицид. Даль в радиоспектаклях намертво связался с Лермонтовым и Печориным, с их гениальностью и скверным характером, тягой к солёному и позой отверженного. Обжил непритязательную кепочку «лишнего». Как всякий недореализованный, стал крайне опасен для ищущих непохожести баб. Зажигал спички и назначал свидания в стоячке за пивом.
История Клуба самоубийц «от непреоборимой лени, да и деньги кончились» не могла не захватить его, хоть и на весьма непродолжительное время. Принц Бакардии Флоризель носил один щёгольский парик на другом и всячески давал понять, что для него всё игра, а там, внизу под париком, артист Даль, для которого всё не совсем игра. Речей о самоубийстве в последних его фильмах как-то стало решительно много.
Разлюбил людей. Из санаториев предпочитал профильные: там не пристают, коллеги ценят приватность.
Судя по дневникам – зверел уже ото всего. Соцреализма. «Проблемной» драматургии. Дворецких. Арбузовых. Глупости. Безвкусицы. Эфроса и театра «Современник». Напыщенного мистицизма Панфиловых-Кончаловских. Отдыхающих в Крыму.
Придумал фарсовую сцену: будто бы от тоски и неимения купил за границей 20 пар туфель, а ночью приснилось, что малы. И в ужасе мерил все подряд.
В «Незваном друге» флегматично раскачивал на шнурке лаковый полуботинок. Фильм вышел 4 марта 1981‑го, наутро после далевской смерти.
Порвался шнурок.
