Анна Жура, Республика Коми, 17 лет
* * *
Ступень. Ещё одна. Ещё. Вздох. До квартиры ещё два пролёта, но я сползаю вниз по стене на лестницу. Всё. Хватит. Не могу.
Ужасный день, ужасная неделя, ужасная жизнь.
День и ночь, день и ночь четыре месяца подряд я стирала глаза о ноты, пальцы о клавиши.
Грезила этим Шопеном, гоняла ноктюрн по кругу в плейлисте, играла на каждом фортепиано, которое было под рукой. Чтобы что? Чтобы сегодня мне вручили отвратительное: «За искренность исполнения». И я бы, может, пережила, но дёрнул меня чёрт услышать, как с моим педагогом беседует какая-то дама из жюри. Всех похвалила, всех разжевала, а про меня только скупое: «Не доросла ещё, не так прочувствовала». Руки потряхивает. Откуда она знает, до чего я доросла, а до чего нет. У меня мамы в зале не было, потому что она в больнице вторую неделю борется с пневмонией, отец на очередной вахте, и его снова месяца три не обниму, а я, видите ли, не так прочувствовала.
Никогда ещё желание бросить что-то на полпути не было настолько сильным. Ладно бы просто конкурс – нам руководство ясно намекнуло: если будет что-то хоть немного похожее на проигрыш, на отлично сданный экзамен можете не рассчитывать. «За искренность исполнения» как раз то самое немного похожее. Погано. В горле стоит дурацкий ком, который никуда не желает уходить. Я сама не замечаю, как по щекам начинают катиться слёзы. Иногда бывают такие моменты – надо поплакать, и всё станет хотя бы на капельку лучше. Ни гримас отчаяния, ни всхлипов, просто слёзы. Текут сами, как кровь по венам. А я тем временем рассматриваю подъездные стены.
Штукатурки скорее нет, чем есть, и надписи. В какой-то момент немногие неравнодушные бросили попытку достучаться до молодых вандалов, и теперь наши стены – местная выставка Ван Гога. Или стена во «ВКонтакте», потому что разных посланий на ней больше, чем художеств.
Среди однообразных рожиц, сердечек и «здесь был Вася» взгляд цепляет другие, непохожие на типичные пару рисунков и подписи к ним. Они расположены совсем низко к ступеням, явно с расчётом на то, что их никто не заметит. Портрет женщины, под которым выведено «А.Г.М.» и который я точно где-то видела, и роза. Нарисованы не дешёвой краской, а перманентным маркером. Так долго рассматриваю портрет, что не замечаю, как дорожки слёз высыхают.
Красиво. Не любитель – профессионал старался, только почему же такое искусство в каком-то замызганном подъезде на стене.
И тут же абсолютно детское шкодливое желание заставляет меня вынуть пенал, взять ручку и вывести на стене под рисунками: «Да у нас тут Третьяковка» со смешной рожицей. Подумав, приписываю: «У тебя талант». Осматриваю своё творение, ещё раз разглядев портрет и розу, и, довольная шалостью, топаю на свой этаж.
Ком, стоявший в горле после выступления, куда-то пропадает.
Теперь каждый раз, проходя мимо стены, оглядываю её на предмет новых рисунков или подписей. Что-то мне подсказывает, что автор красивых рисунков ответит, поймёт, что я писала именно ему. Чутьё не подводит. На третий день в ответ на моё послание появляется скромное «спасибо» с красивым фениксом рядом. Разглядывая каждый штрих изображения, я думаю, что эта переписка на стене – что-то такое тайное и сокровенное, касающееся только нас двоих – меня и человека, которого я совершенно не знаю. А ещё, что это очень интересно – писать кому-то, кого ты даже не видел в глаза, и получать ответ. С мыслью о том, что это уже настоящий вандализм, достаю ручку и рисую кривое сердечко с подписью: «Это тебе». На свой этаж я поднимаюсь с мыслью о том, что мне теперь очень важно, чтобы завтра на стене появился ответ.
Переписка идёт уже неделю. Изящные наброски моей собеседницы (нет у нас таких талантливых мальчишек в подъезде, я бы знала) с короткими подписями чередуются с моими каракулями и комментариями. Забавно, как простая шалость перетекла в милую такую традицию. Мы не спрашиваем друг у друга имён, номеров квартир и телефонов. Так интереснее. Как кинуть монетку в море и верить, что обязательно вернёшься в это место.
Переписка на стене как-то сглаживает дни без мамы, и папа звонит чаще. Всё хорошо. Только за инструмент не сажусь. Не тянет как-то.
Другом по переписке оказывается девочка с пятого этажа. Возвращаясь со школы, я замечаю её, сидящую на корточках и выводящую маркером на стене очертания новой картинки. Я подхожу ближе, а она словно не замечает, полностью погружённая в процесс рисования. На стене медленно появляются очертания какой-то фигурки. Это человечек, сгорбленный и обнявший свои коленки. И такая невыразимая тоска сквозит в этом рисунке, что я в который раз удивляюсь, каким же талантливым художником является эта девочка. Она заканчивает и смотрит на меня так, будто совершенно не удивлена моему появлению на лестнице. Она улыбается.
– Я знаю, что это ты мой друг по переписке. – Странно, но меня резко смущает та уверенность, с которой она произносит это.
– Откуда? – почувствовала. – Меня, кстати, Саша зовут.
Мы смотрим на человечка, нарисованного на стене. Он смотрит куда-то наверх, аккурат на феникса, нарисованного над ним несколько дней назад. Надписи только подходящей не хватает. Смотрю и вдруг понимаю, что хочу написать. Я достаю ручку и вывожу под человечком: «Рождённый ползать летать не может». Сегодня в школе читали. Саша меня не останавливает. Лишь когда я убираю ручку, она поворачивается ко мне и пристально смотрит.
– Я обожала рисовать, но терпеть не могла художку, – неожиданно начинает она. – Столько нервов, столько потраченного времени, чтобы тебе сказали, что ты среднячок, и убили всё желание заниматься дальше. – Знакомо. – И я бросила. А потом жизнь повернула всё так, что я лишилась своего главного инструмента.
И только сейчас я замечаю – вместо правой кисти из-под рукава Саши виднеется протез. А Саша продолжает:
– Когда я поняла, что ничего не изменится, первой мыслью было: «Как же я теперь буду рисовать?» А я к тому моменту не брала кисть уже год. После выписки и до получения протеза училась рисовать левой – через силу и отвращение к любой кривой линии, просто потому что чувствовала: рисовать – значит не сдаваться. А потом я увидела твою подпись к моим художествам на стене. И это была как точка – я действительно всё делаю правильно. Спасибо тебе.
Она вдруг садится перед человечком и замазывает вторую часть цитаты Горького, а вместо неё что-то пишет маркером. Саша заканчивает и отходит от стены, а я читаю: «Рождённый ползать когда-нибудь смастерит себе крылья».
Что-то внутри меня переворачивается, и на мгновение мне кажется, будто я всё поняла. Меня тянет расспросить Сашу обо всём: где она учится, как давно рисует, что случилось с рукой и ещё много о чём, но спрашиваю я даже для себя совершенно неожиданное:
– А кто эта женщина? – И показываю на портрет с подписью «А.Г.М.», с которого началась наша переписка.
Саша долго смотрит на женщину, словно вспоминая, а потом уверенно отвечает:
– Это Александра Муравьёва, жена ссыльного декабриста. Это она привезла пушкинское «Во глубине сибирских руд...» туда, в Сибирь. Она прожила недолгую, но такую яркую жизнь, была невероятной женщиной. Когда жизнь буквально висит на волоске, даже самые отважные опускают руки хотя бы на мгновение. А она не опускала до самого конца.
Я вспомнила, где видела её портрет – в учебнике истории. И пока я раздумываю над последними Сашиными словами, моя собеседница буквально исчезает. Я прихожу в сознание, услышав хлопок двери несколькими этажами выше. Стою ещё минуты три у стены и ухожу к себе в квартиру. Почти с опаской смотрю на фортепиано и всё же пододвигаю стул.
Через силу. И только тогда всё будет не зря.
Как-то всё налаживается. Маму выписывают без осложнений, папа обещает приехать раньше, а музыкалка уже не выглядит как самое отвратительное место в мире.
Но гладко ничего никогда не бывает. Наша с Сашей переписка на стене прекращается. На её последний замысловатый набросок я пишу свой юз в «ВК» и почему-то немного удивляюсь, увидев её в запросах в друзья. Саму Сашу я больше не встречаю. Её фотки в соцсети намекают на её переезд в другой город.
А стену нашу всё-таки перекрашивают. Когда вижу её, абсолютно чистую, что-то обрывается. Это хорошо, что я во время очередного созерцания, ведомая необоснованной паникой, сфотографировала всю нашу переписку. И всё равно больно до злых слёз. Но потом я замечаю. Либо не заметили, либо решили не тратить краски на столь маленький рисунок. Тот самый человечек, нарисованный почти у самых ступеней, и написанная мной и Сашей цитата Горького: «Рождённый ползать когда-нибудь смастерит себе крылья».
Не думая ни секунды, замазываю точку в конце кавычек, достаю ручку и ставлю восклицательный знак в конце предложения. Теперь всё правильно.