Перо жар-птицы найди

Черёмуха

А я помню, меня залила

своим светом черёмуха.

Потому что метель.

Потому что снега и снега.

Потому что давно

я когда-то бродила у омута

И печалила жизнь,

а вокруг обступала тайга.

Я печалила жизнь.

А она улыбалась насмешливо.

И шептала: «Ты что?

Погляди-ка, как Я хороша»!

И шептала: «Ты что?

Я такая же всё-таки женщина.

Всё проходит. Терпи.

Это полнится силой душа».

А она говорила:

«Молись! Только пО-настоЯщему…»

Но не знала сама она

по-настоящему – КАК.

И года проходили быстрее,

чем всё проходящее.

И черёмухи хлопья,

как снег, заполняли овраг.

Но дороги запутали

белые пастбища снежные.

И иголки сосны

всё метели топорщились встречь.

И была я тогда как-то вся

по-безгрешному нежная.

И я знала, что нежность свою

не смогу уберечь.

Но душа распогодилась

от бесполезного ропота.

И седели виски,

а весной расцветали луга.

И меня заливали

черёмухи белые омуты,

Своей нежностью юной

мои затопив берега.

Проходя по русской провинции…

А что Тобольск?

 Всё так же он прекрасен?

А что Елфимов? Так же он горяч?

А что, Россия, враг опять опасен?

Иль он уже отправлен восвояси:

Мы издавна умели – рать на рать.

А что Воронеж?

 Русский? Безвалютный?

От Шолохова взяв императив,

Всё так же стрелы собирает Лютый?

А Воронов? А Сырнева? А Скиф?

А Вологда с её нутром научным.

С её прозреньем сути бытия?

А Вятка что в любви своей могучей?

Самара что? И Плотников? И я?

Как много есть по городам и весям

Отечества неназванных имён!

Ещё как много недопетых песен,

Не возвращённых Родине знамён.

А что, Россия, враг опять опасен?

Но нас не научили отступать.

А что Тобольск?

 Всё так же он прекрасен?

А что Елфимов? Что? Горяч опять.

Новое о старом

Дмитрию С.

Уж если друг – то друг,

 а враг – то враг.

А Тут – ни то ни сё,

хоть пулю в лоб.

И где везучий тот Иван-дурак?

И где Лягушка та, Царевна чтоб?

Пущу и я Стрелу в наш белый свет.

Лети, моя Стрела, ищи-свищи.

Но говорит Стрела: «Охоты нет.

Слетай-ка ты сама да поищи».

Уж больно ты,

 Стрела, хитра-востра!

Да и летать я больше не могу.

Оставила я крылья неспроста

На том болотце во чужом логу.

А в том чужом логу, хоть тяжело,

Лети, Стрела,

 перо жар-птиц найди.

И снова обернётся жизнь светло.

Ты только подожди. Ты подожди.

Слетала та Стрела в болотце то.

Бежит ко мне, борзая, говорит:

«Иван-царевич жив,

 и Конь в пальто.

Да принимать Царевна не велит.

Не верит, что он жив –

Иван-дурак.

Она в болотце здесь,

 спокойней чтоб,

Где если друг – то друг,

а враг – то враг.

А Там ни то ни сё.

 Хоть пулю в лоб.

Поеду в Вятку

Светлане Сырневой

У нас всё гладко.

Середина лета.

Поеду в Вятку.

Погляжу, как Света.

А то на Вятке

Люди золотые,

Да больно хватки,

И к тому ж крутые.

У нас тут тоже

Мазаны не мёдом.

Но только всё же

Там другого рода.

Они в игрушках

Жизнь отобразили.

И в русских душах

Жизнь заколосили.

Здесь люди коми,

А гармонь трёхрядка.

Хоть те же корни,

Да река там Вятка.

К тому ж здесь жарко

Раскаталось лето.

Поеду в Вятку.

Погляжу, как Света.

Когда б вы знали

О Таком Пиите.

Её б – в скрижали

Да по всей орбите!

Вот я и еду

С дружеским приветом.

Вернусь с ответом.

Расскажу, КАК Света!

Нежность

Как пушистый котёнок,

как вербы распаренный куст,

Моя нежность не знает

ни гордости и ни предела.

Вы представьте, что я даже сердцем

представить боюсь,

Что растрачу её,

как бы горько потом ни жалела.

А вокруг города,

беспилотники и малыши,

Что взирают на всё их,

готовыми к счастью, глазами.

И душа растерялась:

как с нежностью быть мне, скажи?

И боюсь я не сдать этот простенький,

в общем, экзамен.

И колеблется чаша весов,

и топорщится жизнь,

Защищаясь от смерти

любовью своей и надеждой.

И колеблется всё.

И нет выхода лучше, кажись,

Чем уйти в глубину,

где всё было спокойнее прежде.

Но готовится верба

на Масленицу расцвести.

Но стесняется нежность,

которой пугаются люди.

И опять понимаю я,

Господи-Боже, прости,

Если я ослабею,

и нежности тоже не будет.

Взысканье света

Памяти Николая Дорошенко

Он сам поэмой был незавершённой.

Мечтателем и Странником по слову.

Он пел собою мир несовершенный,

В душе стеная: я его не стою.

В нём плазма Слова выхода искала,

Да не хватало времени в Отчизне,

Где Жизнь со Смертью,

как не раз бывало,

На поединок вышла

в пользу Жизни.

С ним было и светло, и неуютно,

Поскольку в сердце

 он не знал покоя.

Он с нами говорил,

 творя как будто

Неведомое таинство какое.

Как будто он искал

Источник Света,

Как в поле –

 первородности источник.

И всё-таки не находил ответа

В завалах запятых и многоточий.

Но было так заманчиво общенье

С Волшебником

бессмертного сюжета,

Что было стыдно

 мне духовной лени

Наедине с его Взысканьем Света.

Я стою, как сосна…

Я стою, как сосна,

на своей Среднерусской равнине,

Вся в иголках и шишках

от тысячи бед и побед,

И смотрю, как Гора

преломилась в своей середине

И сползает к Подножью,

поскольку Вершин уже нет.

Это явь или сон?

Перепутаны даты и лики.

Лишь Равнина всё та же,

да только чудят Полюса:

То ли Север на Юг смотрит жёстко,

как равновеликий.

То ли Юг от него

свои чёрные прячет глаза.

Я стою, как сосна,

а во мне и века и пространства.

И волна за волной –

насторуженный шёпот берёз.

И понять не могу:

то ль предчувствие, то ль окаянство?

Это Бога дыхание или

восстание звёзд?

Всё уже по-другому:

Масштабы и Противоречья.

Дважды два – по-другому.

И только, как встарь, пятью пять.

Ничего не осталось

и от человеческой речи.

Только русский язык

так и не удалось доломать.

И зачем-то Гора

преломилась в своей середине

И сползает к Подножью,

поскольку Вершин уже нет.

И ликует Сосна

на моей Среднерусской равнине.

И колотится сердце,

уже понимая ответ.

* * *

Встретились мы в поле

на краю рассвета,

От родного дома за версту.

 Я ещё девчонка, –

говорит Победа, –

Я ещё немного подрасту.

А враги всё так же

 нам готовят козни,

Только все их козни – на виду.

 Подрастай спокойно,

бой пока не кончен.

Ты не бойся, я к тебе приду.