Евгений Чуриков
Родился в 1957 году в г. Лениногорске (ныне Риддер) в Восточном Казахстане.
Во время службы в армии в Ленинграде окончил школу военных корреспондентов.
Учился на филологическом факультете Уральского педагогического института имени А. С. Пушкина, который окончил в 1983 году. Затем работал воспитателем в детском доме, снабженцем нефтепроводного управления. С 1985-го – в журналистике: корреспондент областной газеты: «Приуралье», городской газеты «Информбиржа».
Печатался в научно-популярном журнале «Михайловская пушкиниана», «Москва», в электронных литературных журналах «Парус», «Молоко» («Молодое Око»), литературно-историческом журнале «Суждения», «Камертон», в газетах «Российский писатель» и «День литературы».
Член Союза журналистов Казахстана.
Живёт в г. Уральске Республики Казахстан.
Песочиха
(«Из самой жизни»)
Июль. Жара стоит несусветная.
Куры попрятались в тени возле сарая. Они с раскрытыми клювами измождёно вытянулись, зарывшись в горячую пыль.
Минули с той поры десятилетия, а я, как сейчас, как бы со стороны вижу себя сидящим за столом в затемнённой сельской избе. Опустив голову на ладони, слушаю вполуха по радиоприёмнику какую-то театральную постановку. Вдруг глухо стукнула калитка и на окно, закрытое лёгкой занавеской, надвинулась тень. Потом так же потемнело другое окно, как будто кто-то плотно закрыл его снаружи.
– Песочиха! Песочиха идёт! – крикнул я в переднюю комнату бабушке Клаве.
Передняя была тем местом в избе, где бабушка постоянно проводила большую часть своего времени. Здесь стояла печь, обогревавшая всю избу, на которой готовилась еда. Лишь в основном летом хозяйка пользовалась керосинкой. Недалеко от печи у самого окна приткнулся небольшой, крытый видавшей виды светлой клеёнкой, обеденный стол. А слева от стола, заняв весь угол, располагалась широкая пружинистая бабушкина кровать. Так что передняя была одновременно и кухней, и столовой, и спальней.
И было ещё одно существо, которое предпочитало переднюю другим комнатам в избе. Это кошка Машка, хозяйкина любимица. Бабушка и Машка охотно делили кровать на двоих. Особенно нравилось Машке спать у бабушки в ногах, свернувшись серым клубком в глубоких и мягких складках одеяла.
Иногда кошка куда-то пропадала, не появляясь всю ночь. Впрочем, бабушку это не особенно беспокоило. Утром в ранний час, когда она открывала дверь в сени, я слышал её громкое всплескивание руками и радостный, идущий из глубины души возглас:
– Ах ты моя умница! Моя милая! Вот ты порадовала меня, так порадовала!
В сенях на земляном, покрытом рубероидом полу лежало в ряд, как на выставке, несколько мёртвых мышей. Притом лежали аккурат посередине помещения, так что пройти мимо, не заметив их, было невозможно. Этот необычный Машкин поступок следовало расценивать не иначе как её своеобразный «отчёт» перед любимой хозяйкой: мол, смотри я ещё не утратила свои охотничьи навыки. Кошка почти всю ночь проохотилась за грызунами в тёмном сарае, вплотную примыкавшем к избе, и куда прямо из сеней вела узкая дверь.
Расчувствовавшаяся бабушка брала питомицу на руки, несла в дом и чем-нибудь угощала, до краёв наполнив жестяную консервную банку борщом с кусочками мяса или жирным деревенским молоком.
…Бабушка и без меня догадалась, кто к нам идёт. Она не по годам резво поднялась с кровати и устремилась к входной двери. На лице у неё было выражение тревоги. Ей следовало во чтобы то ни стало опередить гостью и оказаться в сенях раньше, чем та шагнёт туда с улицы.
Как-то приход Песочихи в доме просмотрели, и она, очутившись в полутёмных и тесных сенях, учинила ужасный беспорядок, как слон в посудной лавке. Тазы, вёдра и кастрюли, стоявшие вдоль стен, – всё оказалось перевёрнуто кверху дном, раскидано по всему помещеньицу; хорошо хоть сама виновница погрома не пострадала, отделалась, как говорят в таких случаях, лёгким испугом.
Песочиха – это крупная костлявая старуха, которую сильно пригнул к земле груз прожитых лет, и она уже давно походила на вопросительный знак, заметно склонённый вперед. Казалось, что назначение прочной, затертой до зеркального блеска клюшки, с которой она никогда и нигде не расставалась, заключалось главным образом в том, чтобы не дать неумолимому земному притяжению ещё больше бабке согнуться, держать для устойчивости определённую «осанку», позволявшую преодолевать для её возраста достаточно значительные расстояния.
Никто не знал её точного возраста, даже она сама. Кто-то говорил, что ей сто лет, другие утверждали, что ей уже перевалило за вековой рубеж…
Хотя Песочиха и жила неподалеку, в двух-трех кварталах от бабушки, но постоянно передвигалась по селу, много и с завидным упорством. Кроме бабы Клавы у неё было ещё несколько других подруг, пожилых, старых женщин, которые тем не менее годились ей по летам в дочери и даже во внучки. Своих ровесников в её окружении не было – давно отошли в мир иной.
Её подруги жили в разных концах большого, районного значения села. Но это обстоятельство нисколько не удерживало её от того, чтобы ежедневно, невзирая на погоду и самочувствие, навещать их. Начинала свой неблизкий путь неутомимая Песочиха обычно с моей бабушки.
Уже тогда мальчишкой я стремился найти объяснение удивительной непоседливости древней старухи, её неиссякаемой склонности к «бродяжничеству».
У бабушки Клавы было этому своё объяснение: мол, у её почтенной подруги ещё достаточно крепкое, выносливое сердце, пока оно бьётся – та живёт, на зависть окружающим всегда такая активная. Впрочем, однажды произошёл случай, когда Песочиху подвело сердце. Не таким уж крепким, выходит, оно у неё оказалось. Она споткнулась, ослабла и упала на улице. Бабушка тщетно и так и эдак пыталась поднять с земли тяжёлое и беспомощное тело подруги. Спасибо какому-то прохожему, поспешившему на помощь.
Так вот, бабушка опередила Песочиху и встретила её у порога сеней. Она провела её через двор в сарай. Лучшего места в доме не было для безмятежного отдыха в такую жару! В сарае всегда, несмотря на то, какая погода на улице, прохладно. Это благодаря погребу, создающему в помещении свой особый микроклимат. И лишь в августе по заведённому многолетнему порядку домашней фабрике холода давалась передышка – убирались в сторону навалом лежащие старые одеяла, тряпки, открывалась скрипучая деревянная крышка для того, чтобы просушить и проветрить погреб от застоявшегося за долгие месяцы затхлого и сырого воздуха.
Следующей зимой, где-то в феврале, баба Клава собирала снег и куски льда со всего обширного двора, грузила на детские санки и, доставив к сараю, сбрасывала затем в глубокий погреб. Эту нелёгкую работу она выполняла до тех пор, пока слежавшимся, утрамбованным снегом погреб не заполнялся до краёв. Потом сверху на крышку толстым слоем накладывалось всякое тряпьё, и, надо сказать, продукты, хранившиеся на таком надёжном рукотворном леднике, долго сохраняли свою свежесть. Никаких холодильников в этом простом сельском доме никогда не ведали!
Неподалёку от погреба – лежанка, такая широкая, что на ней запросто могли разместиться несколько человек. Бабушка её сложила из массивных саманных кирпичей, которые она позаимствовала на соседней строительной площадке, где возводили жилой дом. Перед лежанкой стоял шаткий узкий деревянный стол.
Когда я заглянул в сарай, тускло освещавшийся электрической лампочкой под самым потолком, то застал обеих старых женщин за неторопливым чаепитием. И – такой же неторопливой и тихой беседой. Странная эта была беседа, выражавшаяся больше не в словах, а в молчании, понятном для них обеих. На слова, если учесть, что гостья плохо слышала, затрачивалось много энергии, быстро наступала утомляемость.
Иногда, правда, Песочиха делала небольшие экскурсы в прошлое, в то далёкое, скрытое за густой пеленой десятилетий прошлое, когда она ещё была ребенком из простой крестьянской семьи. Рассказывала о панах и паночках соседних поместий, кажется, это было где-то на Украине, которых она частенько видела и даже общалась с ними. Я с жадностью ловил каждое слово, ведь она говорила о той эпохе и её людях, о которых я, обычный советский школьник, знал только по кино и старым книгам. Не знаю, чего бы я тогда отдал, чтобы хотя бы на мгновение оказаться в загадочно-таинственных временах!
А однажды древняя бабка промолвилась о таком, что заставило меня сразу насторожиться и ближе придвинуться к разговаривавшим.
– Я вчера попросила Антона застрелить меня, – тихо прошамкала она беззубым ртом, полулежа на подушках лежанки. – Я уже и раньше несколько раз просила Антона, чтобы он …э…э… пристрелил меня… Да, просила… – И она надолго замолчала.
Антон – это её внук, заядлый охотник.
Я внимательно посмотрел в лицо Песочихи, пытаясь понять: шутит она или нет? Судя по тому, как серьёзно, тяжело вздыхая, она произнесла эти страшные слова, тут не было и тени шутки. Как отреагировал на это странное обращение внук – осталось неизвестным…
Словно вспомнив о чём-то неотложном, Песочиха нашарила рукой клюшку и решительно встала с лежанки. Кажется, никакая сила сейчас не могла удержать её от того, чтобы она осталась тут, в сарае, с его спасительной прохладой.
Кончалось лето, а с ним каникулы, и мне пришлось уехать домой в город Уральск, чтобы подготовиться к началу нового учебного года. Минул месяц, другой, и вдруг от бабушки пришла печальная весть, которая меня глубоко поразила. Песочихи не стало – погибла под колёсами грузовика. Мой детский разум отказывался верить в случайный характер произошедшего. Да, у подруги бабушки имелись определённые проблемы со зрением и слухом, но как можно было не заметить грохотавшую по неровной сельской дороге большую машину?
Уже позже, когда я подрос, узнал о таком явлении, как усталость от жизни, присущем старым, «задержавшимся» на этом свете людям. Особенно когда они не получают должного внимания и душевного тепла в кругу родных и близких.
