По дороге за облака

Ведущий рубрики – член Союза писателей России Владимир Смирнов

Анатолий Аврутин,

Минск, Беларусь

* * *

Поэт в России – больше, чем поэт…

Евг. Евтушенко

Забудется всё, что и не было главным,

Останется самый главнейший секрет,

Что русский поэт должен быть православным,

А если не так – он не русский поэт.

И пусть повторяют: «Всё в мире от Бога,

А Бог у поверивших в Бога один…»

На свете религий достаточно много…

Для русских поэтов Господь триедин.

И пишут, перо заключив в троеперстье,

Чтоб светлой молитвою строчка лилась,

Чтоб слово звучало там, будто предвестье:

«Не смей… Не солги… Не испачкайся в грязь…»

А «больше иль меньше…» – забудем об этом,

Поэтов средь «больше, чем…» вряд ли найдёшь.

Пусть русский поэт будет русским поэтом,

А всё остальное – лукавство и ложь.

Елена Сойни,

Петрозаводск

Трофейный ангел

Трофейный ангел на моём рояле,

подаренный мне старенькой связисткой

на память, что победно штурмовали

бойцы квартал, к Рейхстагу самый близкий.

Оплаченный немыслимой ценою –

судьбой своей и маленького сына,

ей ангел был наградою одною,

другой – медаль «За взятие Берлина».

По вечерам любуюсь на него я,

на маленькое чудо фронтовое –

курчавая головка, славный носик –

красив, но только счастья не приносит.

И нет в душе той радости, что ждали, –

трофеи не приносят людям счастья.

И сдан Берлин, и проданы медали…

Мой ангел, тебе надо возвращаться.

Но кто ж вернёт нам наших серафимов? –

Старинные иконы и оклады

я вижу всюду в антикварных лавках,

но счастья нет у немцев и у финнов…

Татьяна Селезнёва,

Пушкино, Московская область

Любовь через линию фронта

Над Запорожьем дождь и над Москвой –

Одно и то же раненое небо.

Прижмусь к стеклу – как будто мы с тобой

Стоим вдвоём, укрывшись серым пледом,

Как будто в мире больше нет войны,

И тишину несёт на пальцах ветер.

Мне страшно не очнуться до весны,

Мне страшно до весны тебя не встретить,

Но я в руках храню твоё тепло,

Доверив наши жизни воле Божьей.

…Я глажу дождь в Москве через стекло,

Чтоб он обнял тебя под Запорожьем.

Надежда Бесфамильная,

Москва

Глина

Было б желание петь, а мотив найдётся.

Слышишь, как ветер гуляет внутри колодца?

Пробует голос в забытых сахарских касбах,

Меряясь силой с песками и глиной красной…

Пел маховик, разгоняясь, звучал призывно,

Следом за ним подпевать начинала глина

И на себя принимала послушно звуки

Круга гончарного и заодно округи.

Падало солнце на глину сквозь ветви кедра,

Песню воды она пела и песню ветра,

Эхом атласским тянулась, огнём гудела,

В ловких касаниях пальцев стройнела телом

И превращалась из вязкой безвольной гущи

В невыразимо прекрасный кувшин поющий,

С флейтой берберской созвучный, с пареньем грифа

В небе, звенящем от зноя в горах Магриба.

Тёрлись о щёки кувшина песка крупицы,

Где-то поблизости жёрнов молол пшеницу,

Печи калились, одна – под кувшина обжиг,

Ну а другой не терпелось испечь лепёшек.

…Жёрнову – зёрна, но я – не пшеничный колос.

Глиняный шар на кругу выводи на конус,

Чтоб покорялась в руках твоих, чтобы пела,

Голос попробовать дай мне, гончар умелый.

Татьяна Макарова

Кичменгский Городок, Вологодская область

* * *

Под слоем пыли – старый календарь,

Забытые желтеют занавески.

Но дом-то помнит, как всё было встарь,

В любом далёком временном отрезке.

Тревожный солнца луч на потолке,

Где в матице кольцо для детской люльки.

Скосилась грустно люстра на крюке,

Боится раскрошить свои висюльки.

В углу усердно трудится паук,

Поленья дров навалом у крылечка.

И, кажется, шагов услышу звук,

Всё, как тогда… Топиться будет печка…

Александр Казаков,

Псков

* * *

Как чёток ритм и элегантен слог,

и стиль академичен – сух и строг!

Писать вот так и я б, наверно, смог,

коль захотел бы… Только не хочу –

не потому, что стиль не по плечу,

а потому, что я в стихах кричу,

смеюсь и плáчу, сединой плачý

за боль потерь и за печаль разлук,

что с каждым днём мне прибавляют мук,

за буйство страсти, за разгул стихий,

которые вложил в свои стихи!

Нет, не прельстит меня красою чётких рифм

парадный строй пустых изящных слов,

где каждая строка, как логарифм, –

без чувств, любви, мечтаний, дивных снов…

Наверное, не стоят ни гроша

стихи, в которые не вложена душа.

И потому от магазинных полок

к читателям их путь бывает долог…

Владимир Карпенко,

Калуга

Яблоки

Собери, сыночек, яблок молодильных

В чаще заповедной, сумраке лесном,

У дороги сонной, у холмов могильных,

Где стоит забытый, опустевший дом.

Где журавль колодца не скрипит в печали,

Не гуляет ветер, не поёт о том,

Как на отчий хутор птицы прилетали

И клевали яблок заповедный корм.

Принеси, родимый, и пройдут печали,

Камень стопудовый станет невесом,

Только над горою вороны кричали,

Мама улыбалась, уходила в сон…

Юрий Ишков,

Великие Луки

* * *

Крепость великолукская

Давних полна отметин,

Память великорусская

Здесь вобрала столетья.

Тянутся к небу звонницы,

И колокольным хором

Славятся Богородица

И возрождённый город.

Встав из руин со временем,

Он свой меняет облик,

Но что ни пядь – простреляна,

Что был ни шаг, то в подвиг.

С лютым врагом за Родину

В дни фронтового ада

Бились, вставая, воины

Малого Сталинграда.

Рвали ветра лиловые

Камни, людей и кровли.

Воды бурлили Ловати

И обагрялись кровью.

Нам завещав покрытые

Доблестью медальоны,

Спят в тишине под плитами

Павшие батальоны.

В мае, когда рождается

Утро в туманах низких,

Каждый тюльпан вздымается

Маленьким обелиском.

Небо великолукское

Мирно и бесконечно,

Сила великорусская

Древней России вечна.

Елена Мозжухина,

Москва

* * *

Памяти поэта Валентина Васильевича Сорокина

А поэт всегда живёт в стихах,

В строках и пронзительных, и ярких.

Слово родилось не в теремах,

А в цеху, где от работы жарко.

Слово родилось в полях, где рожь

Сеяли веками землепашцы.

От Уральских гор у слова мощь,

Слово – свет живых и память павших.

И такое слово не умрёт,

За собой в космические дали

Это слово русское зовёт,

Чище родника, прочнее стали.

Наталья Кожевникова,

Оренбург

* * *

Не стану, не стану сегодня стыдиться

Внезапных, как дождь, всепрощающих слёз.

Растаять, как дым, как туман раствориться

В молчании млечных по пояс берёз,

В озоне, где зноем с утра опалимы

Молчат соловьи и скворчат вертела,

Где медленно плавает пух тополиный

И женщины белые носят тела,

Где жимолость прячет развалины рая

И тени теней изначально длинны,

Где жизнь моя длится, вершится, сгорая…

И вновь воскресает – как куст купины.

Светлана Ерофеева,

Ораниенбаум (Ломоносов)

* * *

Мой сад ещё в процессе роста,

не набран вес его плодов,

но я смотрю, как тянут хосты

свои хвосты из-за кустов.

Забор дощатый подпирает

внедачный лес – дубы, дубы,

и двор почти что обитаем,

и адрес дома не забыт.

И дружно млеют незабудки

в канавке влажной у пруда.

Соседка едет на попутке

из Комарово в Никуда.

Склонили вбок свои головки

цветы в придуманном саду.

И я стою на остановке,

хотя казалось, что иду.

Игорь Тюленев,

Пермь

* * *

Едем Тавридой, устал экипаж,

Крепость мелькнула… и вскоре…

Вот перешеек! Слева – Сиваш,

Справа – Азовское море.

Если до боли зажмурить глаза,

Увидишь в тени генуэзцев –

Красноармейцу по горло вода,

Белогвардейцу – по сердце.

Бьются товарищи и господа,

Не на кого положиться…

В колчане ржавеет морская вода,

Тихо стрела шевелится.

Мелкий ракушечник, берег пустой,

Ветер нагайкою свищет.

Многих хозяйка взяла на постой,

А не успокоятся тыщи.

Выпили водки, нажали на газ,

Тени остались в дозоре…

Справа, как раненый, стонет Сиваш,

Слева – Азовское море.

Екатерина Громова,

Петрозаводск

Карелия

Медвежий угол,

северная пустошь –

такой тебя считают – ну и пусть,

но ты – мой храм. И сердца, и искусства –

в твоих ветрах приятна даже грусть.

Медвежий угол.

Чаячья бравада.

Лосиный след у озера в лесу.

Мы здесь живём, а значит, Богу надо,

чтоб кто-то прославлял твою красу.

Ольга Такмакова,

Рубцовск, Алтайский край

* * *

Дон Кихот, переломаны мельницы

По дороге за облака.

Верил ты, что всё переменится,

Перемелется… Где ж мука?

Мýка смертная, горе горькое

Закружились на вираже.

Укатали крутые горочки

Росинанта давно уже.

Не наладишь ты мельниц заново,

Не поскачешь с крутой горы.

Росинанту воздай росинантово –

Вышел конь из твоей игры.

Горе горькое, счастье счастное –

Всё смешалось давно в судьбе.

Дульсинея очами ясными

Улыбается не тебе…

Геннадий Аламиа,

Сухум, Абхазия

На больничной лестнице

Разве вы знаете, что

Вы пронесли на носилках?

Это мир. Целый мир убитый,

Простынёю белой укрытый.

Не умещался в мире

Тот мир, прекрасный и пылкий,

Он так теперь уменьшился,

Что весь уместился в носилки.

Огромный, трепещущий, нежный,

С улыбкой лучшей из женщин,

Мир человека уходит,

До размеров носилок уменьшен.

Под грубый смех санитаров

Я к холодным перилам прижался.

Мир опускался по лестнице,

По которой я поднимался.

Перевёл с абхазского Фазиль Искандер

Василиса Ковалёва,

Кострома

E=mc²

Превышая разумные скорости,

Даже ту самую «цэ»,

С глупой улыбкой на умном лице

Прилуняешься из невесомости

Меж волшебством и безумием.

Вдохновляемся. Думаем.

Катимся кубарем

В разные стороны.

Сзади и спереди

Белые вороны

Перья бросают кругом фейерверками.

Чёрные лебеди

Клином летят наудачу за стерхами.

И на опасной дистанции

Огни занимаются танцами,

А угли, упав, превращаются

В больших любознательных ящериц.

Хочется длить это время, но времени

Не предусмотрено в этом горении

И по итогу с любой точки зрения

Падаешь снова в своё измерение.