По отцовским зарубкам на соснах…

* * *
В руках – путеводная нить,
Можно удавку свить,
А можно дыру залатать,
Чтобы полночная тать,
Сестра патронажная смерть
Влезать и не думала сметь…
Но что дольче вита без этой дыры?
Неведомы ей остальные миры,
Ну кроме базаров и рюмочных,
И терпкости бабочек уличных…
И что есть душа, как не чёрна дырень,
Кидаешь в неё целый день всяку хрень,
А ночью…
В крючок изогнув след падучей звезды,
Находишь не кущи себе, но пруды,
Садишься и удишь златую Симург,
И ждёшь, самопальный рыбак-демиург,
Когда тебя в темечко клюнет…
Нить Ариадны крепка,
С удавкой не стоит пока
Спешить, и дырищу латать
Не стоит…
Летать, лишь летать,
Как вещая рыба Симург,
Поджёгши себя,
Посему:
Гореть нам, летать и гореть
Вчера и сегодня, и впредь.

* * *
Я достаю из широких штанин
Забытое: «Но пасаран!»
Из фото на паспорте серотонин
Сочится, ненужный, из ран,
Заросших, казалось бы, присно, навек,
Но снова колбасит страну,
Опять человека готов человек
К анчару послать, на войну,
И самое время опять рифмовать
С любовью солдатскую кровь…
Неужто до срока опять умирать
И падать бревном в братский ров?

Да хоть бы одно поколенье взрастить
Не знавших, где в ад этот дверь!
Похоже, мечту эту не воплотить,
Хомо хомини – зверь!

* * *
По заросшим слезами отцовским зарубкам на соснах
ты крадёшься наощупь, марая ладони тягучей живицей,
а тропинка юлит, натыкаясь на трубы артерий насосных,
иглокожим ужом норовит под циновку тумана забиться.

Сколько тропке в тумане ни виться, конец тривиально внезапен,
он всегда совпадает с началом подземных полётов… Должно быть,
где-то в точке последней росы, в предрассветном последнем ознобе
над тобой кольцевого затменья подсолнух покатит на запад.

Равнодушный холодный цветок унесёт победившие боли,
на земле оставляя земное – опавший послед – и не боле…

* * *
Тянут-потянут синицу за хвост из сини,
Клин журавлиный всадили в калёную клетку.
– Больно в неволе, погано в неволе? – спросили,
– Будет ещё нестерпимей,– сказали, – к лету,
Будут птенцы, не познавшие силу крыльев,
Дружно у них отрастут вместо лап копыта,
Вместо изящного клюва – свиное рыло,
Вот она – главная, самая главная пытка!

* * *
когда будущего на одну бессонную ночь
и уже ни плач твой
ни палач твой
ни врач твой
ни вой твой не сумеют помочь
остаётся вить из себя сучить для себя
и самому намыливать итоги
и гадать на кофейной гуще допиваемой темноты
кто же вышибет поутру табуретку –
дьяволы или боги
которых вполглаза боялся
или в которых в полсердца верил ты

* * *
и можно рыдать взахлёб и взывать к богам,
что тяжек насущный хлеб, что не стал богат,
что чаша пустая – дом, холстяной очаг,
что горб ты нажил трудом да тоску в очах,
что кто-то живёт в Сочах, а тебе – Казань,
в которой зазря зачах, не успев сказать
о главном нетленном бронзовом золотом,
оставив на утро мудрое, на потом…

слезой не излечишь смертельный диагноз – жизнь,
дурашка, слезай-ка с печи, раззудись и держи
свой неба кусочек, татарский ты мой атлант,
да выдержат плечи, да не оскудеет талант…

* * *
непослушные пряди волос
намекали – вот бог вот порог
обмануться хотел
удалось
обогреться хотелось
продрог

паутинкою мятной слюны
затянулись морские узлы
полнолунием накалены
прогорали слова до золы

не взошло из золы ни одно
да и ты мне не снишься
и пусть
впереди беспробудное дно
где забуду тебя наизусть