Понятно, что, как и многие писатели, Есин так или иначе конвертировал личный опыт в свою прозу, своими мыслями наделял героев, доносил свою позицию в авторских отступлениях, но убедительнее звучал, высказываясь без посредничества вымышленных персонажей, от первого лица. В начале 80-х он уже приступал к анализу пройденного в автобиографической повести «Мемуары сорокалетнего». Чуть позже началась и дневниковая эпопея – скрупулёзная фиксация действительности, год за годом, день за днём, в результате чего у читателя появилась уникальная возможность сравнить «век нынешний и век минувший». Есин не просто отстранённый хроникёр, настоящему художнику в таком амплуа тесно, он активный участник событий. «Он давно постиг простую и важную мысль о том, что писатель – такой же персонаж, как и герои его книг», – пишет о Есине критик Павел Басинский.
Новая книга Сергея Есина – это мемуары. Название – «Опись имущества одинокого человека» – точно отражает самую суть произведения. Есин рисует автопортрет на фоне ушедшей эпохи. Перекормленные беллетристикой, читатели охотно переключаются на редкую у нас качественную литературу нон-фикшн, к которой тяготеет и сам автор: «Я не пишу художественных рассказов, потому что общество смертельно устало от разного рода художеств и врак».
Эпиграфом к книге выбран тезис немецкого философа Эдмунда Гуссерля – «Назад к самим вещам!». Через объекты материальной культуры Есин воскрешает прошлое – бумажник, пианино, часы, письменный стол, лампа, что-то из гардероба – уже не просто составляющие быта, но Память в твёрдом агрегатном состоянии, эманации XX века.
Какие-то предметы исчезали в житейской круговерти, но напоминают о себе фантомной болью: «В моей жизни есть вещи и предметы, неудалимые из памяти, даже если в реальности они давно уже исчезли» – это начало главки о японских вазах, которые привёз когда-то из японской командировки дед автора, член ВЦИК, осуждённый в роковом тридцать седьмом и погибший в лагере. О чём это, неужели о вещах? Или о самых главных «вещах» в жизни каждого? Не по утраченным семейным реликвиям слышна тоска, когда речь заходит о шинели отца: «Я до сих пор помню запах этой шинели – может быть, это запах отца: табак и спиртное? – и мог бы эту шинель отыскать по запаху». Отец Есина арестован в войну, в 43-м году. «Стол был дубовый, прочный, как мост. Когда в день рождения тёти Вали собирались гости, в середине стола красовалось огромное блюдо с заливным судаком, а хлеб резали в специальные фарфоровые вазы», – Есин описывает всего лишь мебель, но каким эсхатологическим смыслом наполняется вдруг история старого стола: «На этом столе – вот опять о грустном – стоял гроб, когда умерла от диабета тётя Валя, затем стоял гроб Фёдора Кузьмича, затем стоял на этом столе и гроб с телом моей матери».
«Меньше всего мне хотелось бы сейчас писать разветвлённую историю одной семьи, но всё настолько заплетено, что разрезать и разделить на дольки возможности почти нет», – говорит автор. Поэтому ожидать какой-либо хронологической последовательности не стоит: в книге много повторов, уточнений, порой возникает путаница – кто кому кем приходится – сонм родственников расширяется, каждый предмет, попадающий под руку писателю, нуждается в отдельной новелле, населяемой уже знакомыми читателю героями, или же в повествовании появляются новые лица – соседи, приятели, дяди, тёти, племянники, родня жены – невыдуманное переплетение судеб делает книгу Есина настоящей семейной сагой. «Я ведь пишу не только опись вещей, но ещё и истории, которые, по моей мысли, должны сплестись в документальный роман. Повторяюсь: кому нынче нужны легкомысленные вымыслы».
Несмотря на трагические страницы, мы видим перед собой историю жизни человека, который сделал себя сам, self-made man. Сын и внук репрессированных, ребёнок войны, выросший в коммуналках, получил достойное образование, работал в лучших газетах страны, сделал блестящую журналистскую карьеру, состоялся как писатель, четырнадцать лет был ректором Литературного института, руководит семинаром прозы. В книге нет жалоб на «кровавый режим», сетований на цензуру, нет сенсационных баек про коллег, самооправданий и запоздалого сведения счётов – зубовный скрежет, характерный для иных мемуаристов, отсутствует. «Поругивали, конечно, начальников, иногда советскую власть, очереди в магазинах, хотелось чаще ездить за рубеж, – признаётся автор, – но и здесь тоже было ворчание, а никак не злопыхательство, не было никаких перепечаток на папиросной бумаге – жили и работали, работали и были счастливы».
А вот отношения с действительностью у Есина особые. Ему как писателю всегда было присуще сильное социальное чутьё. Описывая свою коллекцию фарфоровых фигурок-персонажей «Мёртвых душ» Гоголя, он в сатирическом азарте проводит параллели между ними и политическими деятелями наших дней. «Городничий мне всегда напоминал Ельцина, Чичиков – незабвенного Горбачёва…», «…а Плюшкин – это Кудрин, всё копивший про запас в американских банках, да и научный руководитель Высшей школы экономики мне тоже кого-то напоминает», «Если Манилов, то это, конечно, самый популярный российский политик, заманивающий всех в свои либерально-демократические дали…», «Лицом он немножко похож на боксёра-депутата Валуева», – говорит писатель о статуэтке Собакевича.
Книга Сергея Есина – пристальный взгляд на былое и на себя, признание в любви ушедшим близким, это обстоятельный рассказ человека, которому незачем спешить и что-то доказывать.
Артамонов Владимир
