Победитель

Беседу вёл Владимир Смирнов, член Союза писателей России

Наверное, нужно родиться десантником, чтобы дожить до ста лет, несмотря на то что жизнь не баловала с детства.

Герой моего материала вернулся после войны домой к своим родителям, но что-то его всё-таки роднит с солдатом из знаменитого стихотворения Михаила Исаковского:

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд,

А на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

Впрочем, думаю, скупые строчки биографии подчас бывают лучше долгих слов.

Семён Яковлевич Люлько. Родился в 1926 году на Украине. Ушёл на фронт добровольцем. С боями прошёл 800 километров. Был ранен, но остался в строю. Участвовал в освобождении Венгрии, Австрии и Чехословакии. Награждён медалями «За отвагу», «За освобождение Будапешта», «За освобождение Праги», «За взятие Вены».

– В этом году вам исполнилось сто лет, Семён Яковлевич, и прежде всего хочется, конечно, вас поздравить с этой датой.

– Спасибо.

– Вы – участник Великой Отечественной. Мой отец, он был 1924 года рождения, тоже воевал, партизанил в Белоруссии, был командиром группы разведки у партизан, потом, после освобождения республики от фашистов, служил в действующей армии. Войну заканчивал в Прибалтике. И вот я всю жизнь корю себя за то, что не расспрашивал отца подробно о войне, пока он был живой.

– Вот это надо было, конечно.

– Поэтому вы не взыщите, Семён Яковлевич, буду вас расспрашивать дотошно обо всём.

– Хорошо.

– Вы жили в Московской области, когда началась война. И если про то время вспоминать сейчас, что первое придёт на память?

– Группы людей, которые на улицах застыли возле репродукторов. Из них тревожно раз за разом доносилось, что без объявления войны немецкие войска пересекли границу Советского Союза. Мне тогда было 15 лет. Мы пацаны ещё были, не понимали, что такое война, думали, что быстро скрутим в бараний рог любого, кто на нас нападёт, но усвоили и знали хорошо, что нужно помогать стране. Я сразу пошёл работать на авиационный завод, который скоро эвакуировали, остался один цех, и двое взрослых – главный инженер и мастер цеха. Остальные все работники – мальчишки, мои сверстники, и девчата тоже были, и работали мы по 12 часов в день.

– Зарплату на заводе получали?

– 490 рублей получал.

– Что на эти деньги можно было купить?

– Батон хлеба, считай, ладно. Всё остальное – на хлебную карточку: крупу, сахар, хлеб, муку… Сахарный песок, по-моему, давали полкило на месяц, хлеб – 600 граммов на день. А без хлебной карточки останешься голодным, в магазинах ничего не было. Водку иногда давали, так драка за неё была, в очереди только мужчины стояли, ни одну женщину не подпускали. И ещё конфеты иногда давали, за них тоже дрались.

– Надо думать, жизнь была тяжёлая?

– Ужас, ужас! У нас были голод и холод. Даже спички давали на продуктовую карточку. А ещё в октябре 1941 года московские власти издали указ о мобилизации рабочих и служащих на строительство 3‑й линии обороны. 600 тысяч человек мобилизовали. Меня и моего друга Сергея Баранова тоже отправили на эти работы. Мы на завод не ходили, шли на строительство линии обороны, еле ходили. Лес валили, копали траншеи, рвы противотанковые, всё вручную, техники никакой не было, ломом долбили мёрзлую землю. У девчат мозоли на руках, они плачут, а Серёжа на гитаре им играл, веселил девчат. Потом он с фронта не вернулся. Спали в неотапливаемых помещениях. Но кухня приезжала к нам один раз в день, и кормили пшённой кашей. Работали без выходных. И немцы уже подходили к нам, натыкались на нас поздно вечером, когда мы задерживались на работе. В темноте слышали русскую речь и отходили. Это были небольшие группы.

Потом немцев отогнали от Москвы, и я вернулся на завод. До дома нужно было идти три километра от завода, и, пока шли через колхозные поля, искали, что съестное попадётся. Если находили кочерыжку от капусты, ели прямо мороженую, а если картофелины попадутся, то это счастье было. Готовили на примусах, но нужно было ещё идти 5 километров и долго стоять в очереди, чтобы керосин купить в палатке. Картошку сваришь – вы не представляете, какая она была вкусная!

Очень трудно жили, ничего скрывать не нужно, но с голоду не умирали, как на Украине. Мы оттуда переехали в Москву в 1933 году, бежали от голода, там у нас брат и сестра умерли, остальных детей родители спасли, семерых мальчишек, мал мала меньше.

Когда приехали в Москву, жили на вокзале, я попал в детский дом. Отец меня нашёл через месяц и четыре дня. Случилось это так: утром мы начали плакать, кушать хотели, а где родители еду возьмут? Отец меня повёл в булочную, я шустрый был. Сказал: «Жди здесь, отсюда никуда не уходи, я пойду работу искать, найду, за тобой сюда вернусь».

В булочной уже стояла женщина с двумя детьми, торба у неё была, они хлеб просили. Тогда хлеб на довески резали. Я возле них пристроился, мне тоже достался ломтик хлеба. И тут милиционер заходит, женщина побежала с детьми, а я испугался – и тоже за ней побежал. Потом опомнился: куда я бегу, ведь отец сказал никуда не уходить. Мне 6 лет было. Пошёл искать булочную, не нашёл, сидел в Москве, где – даже не знаю. Ночью проезжала милицейская машина патрульная, видят, что сижу один и плачу. Спрашивают у меня фамилию, я им сказал, фамилию свою я знал. Спрашивают, где мы расположились с родителями, – не знаю. Они меня забрали в милицию, покормили кашей, и я там уснул.

Отец меня потом отыскал в детском доме. Говорит: «Сынок, я нашёл работу, мы с мамой работаем». Родителям дали небольшую комнату, и мы, семеро детей, жили в этой комнате с родителями. Потом трое из детей, и я в том числе, заболели брюшным тифом, нас отправили в больницу. Отец навещал нас каждый день, мы на первом этаже лежали, окна открыты были, нам из-за болезни не хотелось есть, и мы свои порции отцу отдавали, он ел с удовольствием.

– Извините, Семён Яковлевич, дайте дух перевести. Представить трудно, что пришлось вам пережить.

– И после войны было тяжело. Я пришёл со второй группой инвалидности – нигде на работу не брали. Нигде! Приказ такой был: не брать со второй группой на работу. И нигде не брали. Пошёл в пятый пакгауз – вагоны разгружать. Сам ещё в форме, спрашиваю: «Вы берёте грузчиков?» – «Берём, садитесь». Начинает оформлять. Я обрадовался. Потом спрашивает: «Группа есть?» Отвечаю, что у меня вторая группа. Кадровик отодвигает от себя бумаги, говорит: «У нас приказ не брать со второй группой».

Я поднялся, уходить стал, чуть не со слезами на глазах, он пожалел меня, наверное, кричит: «Вернитесь, солдат, вернитесь!»

Я вернулся, он спрашивает: «А вы могли бы не говорить, что у вас вторая группа?» – «Да, пожалуйста, у меня другого выхода нет». И он меня стал оформлять. Я умирать буду – буду его помнить, он меня спас. Потом ещё спрашивает: «А вы ночью будете работать?» Отвечаю: «Буду. Как скажете и когда скажете, буду работать». Он успокаивает: «Не волнуйтесь. Я вас поставлю к студентам, они ночью подрабатывают, выгружают вагоны, они вам тяжёлое таскать не дадут».

Я на второй же день вышел на работу. И точно – мне студенты не давали поднимать мешки, но я брал и таскал. Хотя чаще наполнял мешки, полы в вагонах подметал, другую подручную работу делал. Пенсия по инвалидности у меня была 26 рублей 17 копеек, а грузчиком я получал 10 рублей за ночь.

– Разительная арифметика! Вы зарабатывали за три ночи больше, чем составляла ваша месячная пенсия?

– Да.

– Страна за годы войны потеряла десятки миллионов людей, рабочих рук, понятно, не хватает, но при этом инвалидам не дают работать? Якобы заботу проявляют? Пускай, что ли, лучше с голоду умрут? Какие чувства вы тогда испытывали?!

– Чувство горечи, конечно, было, но зла я не держал, думал, что это ошибка какая-то.

– Дурость хуже, чем ошибка. Это больше всего нам вредит.

– Мы были воспитаны в патриотизме с детства. И всё время у нас был настрой служить своей стране, несмотря ни на какие трудности.

– Как-то, Семён Яковлевич, разговор у нас сумбурно складывается. Наверное, мы дали волю чувствам, а надо всё по порядку разложить. Вы долго на заводе проработали?

– До середины 1943 года. Потом узнал, что старший брат мой Алексей погиб на фронте, похоронка на него пришла. И я решил уйти в армию, чтобы отомстить за брата. Приехал в военкомат, никому ничего не сказал. Комиссар говорит, что не имеет права меня брать, потому что мне всего 17 лет. Я спрашиваю: «А пройти комиссию хотя бы можно?» Это, говорит, можно. Я прошёл комиссию и через какое-то время получаю повестку – явиться в военкомат на сборы. Иду на завод за расчётом, начальник отдела кадров на меня накинулся: «На каком основании, что за комиссар, он не знает порядка, что с авиационного завода нельзя брать рабочих, у вас бронь?!»

А я в военкомате это скрыл. Начальник отдела кадров пошёл в военкомат вместе со мной, но комиссар ему сказал, что ничего не может сделать, что меня уже зачислили курсантом и я должен быть через три дня в училище. Это было училище младших командиров, оно находилось в Ярославле и готовило для фронта миномётчиков.

– Вам уже было 18 лет?

– Нет, не было, как и другим курсантам, но пока семь месяцев учились, нам исполнилось по 18 лет, и мы влились в армию. Но нас опять отправили учиться в Калининскую область, где из нас готовили парашютистов. Сначала с трёхметровой вышки прыгали, отрабатывали технику приземления, потом выполняли прыжки с аэростата. Привязывали к аэростату корзину, сажали в неё четыре человека, лебёдкой поднимали на высоту 400 метров, и мы оттуда прыгали. А потом уже и с самолёта делали прыжки. У нас был американский «Дуглас». Проучились мы, наверное, 6 месяцев, после чего вошли в состав 100‑й воздушно-десантной дивизии, и нас эшелонами отправили в Румынию. Там мы высадились, пешим порядком прошли Бухарест, Югославию, очень споро шли и прибыли в Венгрию, где нас с ходу бросили в бой, и мы довольно легко взяли Будапешт. Но немецкое командование не захотело смириться с потерей столицы Венгрии. Этот город имел для них стратегическое значение, поэтому они, собрав свои резервы, бросили против нас семь танковых дивизий, включая 6‑ю танковую дивизию СС, и 11 пехотных дивизий. У них там сложилось подавляющее преимущество, и они нас выбили из Будапешта.

Погибло много наших, я сам был ранен и контужен. Осколком в спину ранило. Меня отвезли в госпиталь в город Кечкемет, сделали укол, и я себя почувствовал нормально. Кости целы, не задеты, а шкура заживёт. Попросил ребят, чтобы отвезли меня обратно, долечивался в медсанчасти нашего полка.

Мы отступили на запасные позиции, пополнение к нам прибыло, оно составило больше половины от прежнего состава. Получили снаряжение, привели себя в порядок.

– Очухались, говоря по-русски?

– А как же! Вернулись обратно на свои позиции. Подавили сопротивление немцев вокруг озера Балатон, потом взяли город Секешфехервар в 65 километрах к юго-западу от Будапешта.

Там был наш госпиталь, который мы при отступлении не успели эвакуировать. Надеялись, что немцы никого не тронут, мы ведь с ними так не поступали. Стали расспрашивать местных жителей, что стало с госпиталем. Они нам рассказали, что врачи просили, чтобы раненых не убивали, но немцы расстреляли и врачей, и раненых.

Это известие быстро распространилось среди десантников, и мы тогда пошли их громить! Но бои за Будапешт были очень сильные. Здесь наших бойцов полегло больше, чем при штурме Берлина. Под Будапештом мы попали под обстрел, нас накрыла артиллерия. Земля летит при взрыве, и конечности человеческие летят вместе с землёй. И стон стоял, раненые звали на помощь. Санитары, которые были посмелее, ползли, чтобы помочь, но когда идут сплошные взрывы, то и санитары сами погибали. У нас мурашки шли по телу, и на нервной почве у людей от напряжения даже стучали зубы. Мы ведь молодые ещё были, но когда в атаку нас подняли – я хочу отметить, как устроен организм, – то страх пропал и никакого мандража уже в помине не было.

Будапешт мы окончательно взяли 29 марта 1945 года, освободили Венгрию и перешли границу с Австрией. А там нашему 301‑му десантному полку выпало пройти по историческому пути. У нашего командования появилась информация, что австрийская столица с тыла не прикрыта, и наш полк должен был пробраться в тыл.

Мы пошли суворовской дорогой. Это был горный поход через перевал Сен-Готард, через Чёртов мост – каменный перешеек без перил, он перекинут над горной рекой Ройс на высоте больше 20 метров. Это был тяжелейший переход через Альпы: горно-лесистая местность, человек может пройти, но чтобы машина или повозка –нет. Мы всё на себе тянули, нам приказали брать больше вооружения. И миномёты свои несли; 82‑миллиметровый миномёт на три части разбирается: опорная плита, тренога и ствол, это уже три солдата нужно. И мины несли в специальных ящиках за спиной, одна мина весит 9 с лишним килограммов, несли свои автоматы, патроны, ручные гранаты. Руки и ноги у нас отваливались. Через каждые пять километров делали привал.

Шли только ночью, там, где дорога, можно сказать, немного была пробита. Нам запретили – тем, кто курил, – зажигать огонь, разговаривали только шёпотом. Передвигались скрытно. Днём маскировались, чтобы немецкие самолёты нас с воздуха не засекли. И они нас прозевали. Мы Альпы перешли и сразу окопались.

До немцев в последний момент дошло, что Вена с тыла не защищена, они хотели высадить десант, но мы опередили их, успели окопаться и встретили десантников огнём.

Два дня их самолёты прилетали и сбрасывали парашютистов, мы расстреливали некоторых прямо в воздухе, а те, кто приземлился и вступил с нами в перестрелку, скоро стали отступать, потому что мы их накрывали минами.

– Прямо гордость за вас берёт, Семён Яковлевич!

– Нам пришёл приказ: немцев не преследовать, наступать на Вену. Мы так и сделали. Форсировали два притока, зашли в Вену, у них было всё открыто, продвинулись до центральной улицы, не встретили сопротивления. Австрийцы – это были городские жители – глаза на нас вытаращили: откуда русские солдаты появились?

Взяли в плен шесть офицеров в центре города. Они нам рассказали, что все мосты через Дунай взорвали, кроме одного – Имперского моста, но он заминирован и подготовлен к взрыву. В этих условиях командование решило силами Дунайской военной флотилии высадить десант непосредственно на оба берега Дуная у моста с задачей захватить и удержать мост до подхода подкрепления.

В 5 часов утра наш полк пошёл в наступление через этот мост и был встречен плотным огнём. Сейчас я скажу почему. Был приказ Сталина: сохранить все исторические здания Вены. Как не выполнишь приказ Сталина? Поэтому отдельные районы города мы брали врукопашную, используя стрелковое оружие.

Освободили Вену 13 апреля 1945 года. Москва салютовала нам по первой категории, из 324 орудий. За Вену всех нас наградили, а нашему полку присвоили наименование «Венский».

– Весной 1945 года чувствовалось, что война приближается к концу?

– Конечно. Это выражалось в том, что сопротивление немецкой армии ослабевало. В Венгрии они ещё держались, в Австрии заметно сдали, а в Чехословакии уже просто драпали, торопились американцам сдаться, боялись попасть в Сибирь.

8 мая была подписана капитуляция, а наш 301‑й полк послали в Чехословакию, где нам сдалось в плен больше восьми тысяч немцев. Но мы ещё до 12 мая несли боевые потери. В Праге встретились с 26‑й американской пехотной дивизией и обнимались с ними как братья, рады были, что остались живы. Вот как было!

После Чехословакии наш корпус передислоцировали на Украину, часть подразделений корпуса расформировали, часть отправили на войну с Японией. А я попал в госпиталь, он находился в городе Белая Церковь. Это сказалось то ранение, которое я получил под Будапештом. Попала инфекция в кровь и вывела сердечный клапан из строя, так мне военврач, майор, сказал.

В госпитале пролежал полгода, и меня комиссовали, дали вторую группу инвалидности. Вернулся домой к родителям, в Бибирево. Родители были живые. Немножко с ними пожил. Пришёл в форме, в пилотке, и больше ничего у меня не было. И дома ничего не было. Отец на двух работах работал, а дома было нечего поесть. (Тут неожиданно и вроде бы не к месту, как мне показалось, Семён Яковлевич засмеялся.) Но знаете, сейчас вот вспомнил, когда меня спрашивают, как я сохранился и дожил до этих лет, я говорю, что кушать меньше надо. Нельзя переедать, есть досыта, от пуза, лучше не доесть немного. Никто ещё не доказал, что если человек хорошо питается и много ест, то он будет долго жить.

– Десантники вас опекают, шефствуют над вами, Семён Яковлевич?

– Обязательно. Не забывают, навещают, молодцы! И командующие ВДВ ко мне внимательно относятся. На столетний юбилей приезжал ко мне домой и поздравлял генерал Владимир Анатольевич Шаманов. На улице возле дома моего играл оркестр, прошли парадным маршем юнармейцы и десантники. У меня слёзы выступали на глазах, когда я на них смотрел.

– Какие чувства вы испытываете, когда вас приглашают на Парад Победы и вы присутствуете на трибуне Мавзолея?

– Это самые волнующие чувства, потому что для меня главное в жизни – это победа. Победа и память о товарищах, которые погибли за неё.