Победы и поражения производственного романа

Александр Мелихов

Когда Господь возжелал проклясть Адама за избыточную тягу к знаниям, Он не сказал ему: ты будешь жить при отсутствии демократических выборов, не сможешь отдыхать за границей, путешествовать. Хуже труда Он ничего не нашёл: «В поте лица твоего будешь есть хлеб». Создатель же системы Тейлора предлагал задаться вопросом: почему рабочие в цеху, где им платят, стараются работать как можно хуже, а во время перерыва, играя в футбол, за который не получают ни цента, они же лезут из кожи вон? Ответ очевиден: люди любят побеждать. Работая же по чужой программе, ощутить себя победителем невозможно.

Вот как изображён фабричный труд в романе «Мать» великого пролетарского писателя Максима Горького: «Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы… Грязь чмокала под ногами. Раздавались хриплые восклицания сонных голосов, грубая ругань зло рвала воздух, а навстречу людям плыли иные звуки – тяжёлая возня машин, ворчание пара… Вечером… фабрика выкидывала людей из своих каменных недр, словно отработанный шлак, и они снова шли по улицам, закопчённые, с чёрными лицами, распространяя в воздухе липкий запах машинного масла… Теперь в их голосах звучало оживление и даже радость – на сегодня кончилась каторга труда, дома ждал ужин и отдых».

А вот как изображает строительство железной дороги эпохи успешной российской модернизации великий крестьянский поэт Некрасов:

Видишь, стоит, измождён лихорадкою,

Высокорослый больной белорус…

Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:

Трудно свой хлеб добывал человек!

Не разогнул свою спину горбатую

Он и теперь ещё: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

Мёрзлую землю долбит!

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять…

Удивительная логика: изобразив кошмарную каторгу, поэт предлагает к ней присоединиться. И советская власть с большим удовольствием тиражировала картины каторжного труда при капитализме. Зато на следующий же день после социалистической революции эта каторга каким-то чудом должна была превратиться в праздник: трудовые будни – праздники для нас.

Советская пропаганда и пыталась внушить: мы все делаем не чужое, а общее дело. И всё-таки хотя на картинах мастеров соцреализма советские заводы предстают, разумеется, не такими тесными кочегарками, как «На старом уральском заводе» – домны, мартены, блюминги, огненными реками изливается расплавленная сталь, – но людишки, копошащиеся у подножия этих огнедышащих или тёмных громад, по-прежнему представляются испуганными тараканами…

Примерно на таком заводе лет тридцать проработал один мой дальний родственник, человек очень нелёгкий: всё время старался подчеркнуть, что он хоть университетов и не кончал, но получает побольше всех доцентов с кандидатами, что в цеху его страшно ценят и что он за тридцать лет, невзирая на постоянные крупномасштабные загулы, ни разу не опоздал на работу. Но, когда мне пару раз случилось видеть его в хэбэшной спецовке среди тех самых наводящих трепет заводских громад, это был весёлый, уверенный в себе мужик. Сквозь океанский гул моторов кричал что-то шутливое, мимоходом притискивал льнущих к нему бабёнок, перекрикивался с мастером совершенно на равных и едва ли даже не свысока и управлялся с трёхэтажной махиной (машиной) своего станка именно играючи. Похоже, только здесь, на своём рабочем месте, он и обретал вожделенное достоинство и даже, страшно сказать, пресловутую рабочую гордость. А загулы, расшвыривание червонцев и четвертных по кабакам и параднякам порождались стремлением и за воротами своего необъятного завода «чувствовать себя человеком».

И пока было куда опаздывать, он ни разу и не опоздал. А когда завод закрыли, он спился и погиб в считаные годы. И на его поминках я с удивлением осознал, что сегодня какие-нибудь шахтёры попадают на экраны, только когда их завалит в забое, а рабочие – только когда нужда заставит их учинить какое-то буйство. Пока же они что-то там добывают и фрезеруют, их как будто и вовсе нет на свете.

А между тем каждый человек должен хоть в какой-то области ощущать себя победителем, чувствовать, что он не хуже прочих, а кое в чём и получше, хоть при социализме, хоть при капитализме. И для большинства людей такой областью во все времена, как ни парадоксально, был мир труда. Я подозреваю даже, что и сталевар на старом уральском заводе ощущал себя не только угнетённым, но и укротителем огня, как в «Весне на Заречной улице». Даже в сталинском концлагере бессмертный Иван Денисович отмечал: «Кто работу крепко тянет, тот над соседями тоже вроде бригадира становится». Азарт коллективной работы в «Одном дне…» передан великолепно. «Деньга – деньгою, слава – славой, но сверх всего ещё по нраву класс показать», – верность этих слов Твардовского я наблюдал, разгружая баржи с бичами, когда о славе не могло быть и речи, а деньги всё равно наполовину пропивались сообща. Два директорских оклада унёс, с гордостью говорили про жилистого грузчика, в одиночку очищавшего платформу со щебёнкой, над которой остальные корячились по двое.

Разумеется, хозяевами мира люди физического труда как не были при социализме, так не будут и при капитализме. Разумеется, как не было шедевров о производстве тракторов и рубке леса, так, скорее всего, и не будет. Но если мир труда вовсе исчезнет из искусства, если окончательно перестанут появляться новые «Битвы в пути» и «Девчата», миллионы людей, несмотря на хорошую зарплату, станут ощущать себя окончательными лузерами.

Разумеется, при коммунистах работяги и сами посмеивались над своим званием гегемона, разумеется, насмешку вызывали и фильмы о положительных рабочих-энтузиастах. Но, как ни странно, производственное враньё их каким-то косвенным образом воодушевляло: раз пытаются подольститься, значит, мы сила. А теперь они видят, что их не хотят и знать. И какой компенсации они возжелают за то, чтобы вернуть себе ощущение социальной значительности, над кем они пожелают восторжествовать? Догадки приходят на ум самые мрачные.

Но, может быть, труд по самой природе своей каторга и скука, и изобразить его увлекательным невозможно без притворства и лакировки? И Твардовский с Солженицыным приукрасили картину? Заглянем в ту же русскую классику. Хотя бы и в того же Некрасова, у которого мужики, разыскивающие, кому на Руси жить хорошо, внезапно дорываются до подзабытого крестьянского труда. Почти как у Кольцова:

Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!..

Зажужжи, коса,

Как пчелиный рой!

Молоньей, коса,

Засверкай кругом!

Монотонный труд воспеть трудно, зато силу, удаль, размах – сколько угодно. Глеб Успенский, сумевший глубоко заглянуть в крестьянскую душу, пришёл к удивительному выводу: именно труд на земле, «власть земли» наделили русского мужика той поразительной душевной силой, с которой он сумел вынести и монгольское, и «петербургское» иго. Более того, сельскохозяйственный труд способен дарить труженику высокие эстетические переживания.

Весь мой опыт говорит о том, что и гордость, и восхищение способны дарить любые формы труда, в которых человек обладает хоть какой-то инициативой и самостоятельностью, – кто не видел, как бармен, любуясь собой, играючи смешивает коктейли, как продавец, любуясь собой, играючи отрубает кус сыра ровно в триста граммов, и жаль, что мало кто видел, как крановщик, любуясь собой, играючи выхватывает из молевого сплава пачки брёвен. Тот факт, что в современной литературе подобный труд практически не отражён, говорит прежде всего о том, что современные писатели очень мало или совсем не участвуют в такой трудовой деятельности.

И как же сблизить литературу и труд? Снова призывать рабочих от станка и крестьян от сохи в литературу? Если человек сам, по собственной охоте не пытается туда пробиться, стимулировать его почти не имеет смысла. Почти. Но нужно оставить шанс и удаче.

Неплохо бы и возродить обычай отправлять писателей в командировки на заводы и фермы – вдруг что-то их там вдохновит. Или, по крайней мере, возродит такой жанр, как производственный очерк. Когда-то мы зачитывались, как Черниченко писал про картошку, а теперь не очень даже понятно, откуда она берётся. В былые времена нас, доцентов с кандидатами, отправляли на овощебазы перебирать гнилые корнеплоды, а нынче вроде бы и овощебаз нету. И как же государство обходится? С большим интересом об этом бы почитал, и наверняка не только я.

Разумеется, изображать нужно не рутину, хотя и это любопытно, а те ситуации, где собственный азарт или необходимость выводят героев из рутины в область риска, где возможны победы и поражения. Вот об этих производственных победах и поражениях я бы почитал с большим интересом.

И, повторяю, не только я.