Руслан Панкратов, научный сотрудник Института стран СНГ, политолог
Судья Дзержинского районного суда Санкт-Петербурга Татьяна Павловна Матусяк постановила вернуть в Латвию двух несовершеннолетних граждан России. Решение предписывало его немедленное исполнение, что вызывает вопросы с точки зрения судебной практики. При этом отец фактически был лишён возможности своевременно обжаловать судебный акт в апелляционном порядке, а исполнительная машина по депортации включилась задолго до получения им самого решения.
Алексей Шараков, отец четырёх сыновей, ранее перевёз их в Россию в рамках госпрограммы содействия добровольному переселению соотечественников. Недавно двое оказались в Латвии у матери, как бы на каникулах. Теперь же фактически за желание остаться с отцом в России и не возвращаться в государство, где русских считают людьми второго сорта, двое оставшихся детей объявлены в розыск. Они вынуждены вместе с отцом скрываться в лесной местности из опасения, что будут насильно вывезены в Латвию.
Суть дела не в споре теперь уже бывших супругов о месте проживания детей. Речь о подростках, российских гражданах, чьё будущее решается без ясности по главному вопросу: услышаны ли они сами? Ситуация требует особенно внимательной правовой оценки.
В материалах дела есть заключение квалифицированного психолога: подростки осознанно и устойчиво выражают желание остаться в России. Семейный кодекс РФ предписывает учитывать мнение ребёнка, достигшего 10 лет, при решении вопросов, затрагивающих его жизнь. Однако в принятом судебном акте этот довод не получил отражения.
Суд вдруг настойчиво стал ссылаться на Гаагскую конвенцию о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей. По существу, Алексея Шаракова обвинили в похищении… собственных сыновей у их матери. Конечно, вопрос этот деликатный, но та же конвенция (статья 20) содержит важную оговорку: возвращение ребёнка может быть отклонено, если противоречит основополагающим принципам защиты прав человека. Эта норма появилась в конвенции не для украшательства, а существует для исключительных обстоятельств, когда формальное исполнение правила вступает в противоречие с безопасностью, достоинством и реальными интересами ребёнка.
Латвия сегодня – отнюдь не нейтральная страна, и это ещё дипломатично сказано. В МИД РФ не раз указывали на этноцид русских соотечественников: системное вытеснение русского языка из образования, ликвидация советских мемориалов Великой Отечественной войны, героизация нацистов, попытки насильственной депортации. Именно поэтому отправка туда российских детей требует не шаблонной, а предельно конкретной оценки рисков.
Недоумение вызывает скорость самого процесса. Немедленное исполнение решения – исключительная мера, которая допустима при убедительных основаниях полагать, что промедление сорвёт исполнение судебного акта. При этом мотивировочный текст решения был получен Алексеем Шараковым лишь через месяц после его принятия, а исполнительное производство началось через два дня, то есть до вступления решения в законную силу, что само по себе странно.
Думаю, неуместны догадки о чьих-либо мотивах. Их проверка – задача компетентных органов. Но публично поставить вопросы надо жёстко: почему мнение детей оказалось на периферии решения? Почему не получила содержательной оценки статья 20 конвенции? Чем была вызвана срочность, когда речь зашла о насильственной депортации двух российских детей во враждебное государство под опеку матери, которая прославляет в соцсетях Бандеру и финансово поддерживает ВСУ?
Россия последовательно выступает в защиту соотечественников и Русского мира. Этот курс проверяется не декларациями, а конкретными решениями государственных институтов. В том числе – решениями судов. Когда российские дети хотят жить в России, государство обязано сделать всё, чтобы их голос был услышан.
