На выставке графики Петра Митурича в Третьяковке – к 125-летию со дня рождения
На третьем этаже полно народа и кипят страсти вокруг полотен солнечного Коровина, а на четвёртом, где посреди основной экспозиции выставлена графика Петра Митурича (из собрания Третьяковки), «тишина и покой», как поётся в брамсовской колыбельной. Между тем выставка замечательная, и художник очень своеобычный, спорящий с веком этими своими тихими и скромными рисунками.
Имя ему необычайно подходит и точно выражает эту его «каменную» неколебимость в главном. Графика всегда тесно связана с внутренним миром, выражает характер. Мы видим по рисункам, что Пётр Митурич – человек прямого высказывания, честный и решительный, что редкостно в любую эпоху. А уж в советской России такие художники (и люди!) были уникальны. Тут всегда требовали пафоса «революционного строительства», сюжетности, назидательности. А он рисует без конца свои деревенские «заборчики» – не теперешние громадные непроницаемые заборы новых русских, а небольшие, деревянные, просвеченные воздухом и, в сущности, лишь условно что-то от чего-то отделяющие. Лаконичная простота чёрной тушью нарисованных колышков на белом пространстве листа словно бы говорит о твёрдости и неуступчивости, но ведь и о поэзии рукотворного, криволинейного, скособоченного, его волнующей жизни. Да и мотив невероятно русский! Не только твёрдость, ясность и простота, но также поэзия, захватывающая дух.
Перед нами сильный прямой человек с непознаваемой глубиной. И об этом узнаём из его графики. Не странно ли, что почти все его портретные персонажи, начиная с его собственного раннего автопортрета (1911–1914), изображены с рукой, подпирающей лоб или щёку – в позе созерцательной задумчивости?! Это и портреты 20-х годов – художника Львова, его сестры, портрет скрипача Рейнгбальда и поздний портрет сына Мая (1956). В этом случае и от зрителя требуется некая «эмпатия», эмоциональное сопереживание, желание заглянуть в таинственный и закрытый мир другого. Необходимо вглядеться, а не просто скользить рассеянным взглядом, каким мы скользим по современным обложкам глянцевых журналов, инсталляциям и видеоклипам. Волнистые карандашные линии обтекают лицо модели, но и лепят форму, растворяют персонаж в пространстве, собирают воедино его неповторимые черты…
Твёрдость и решительность проявились и в той резкости, с которой Пётр Митурич порвал с авангардной эстетикой. Мне кажется, что его экспериментирование с формой было связано в первую очередь с магией личности Велимира Хлебникова, с которым он дружил. Абстрактные композиции художника – бесчисленные послереволюционные «графические мотивы» – выражают некую свойственную «духу времени» идею о космических ритмах вселенной, о связанности всего со всем. Эта идея выразилась у Митурича также в конструировании моделей летательных аппаратов, которым он был одержим всю жизнь.
Хлебников умер на его глазах в деревне Санталово, и Митурич запечатлел его в трагических рисунках, показанных на выставке. Но далее вернулся к «суровому» и одновременно необыкновенно поэтическому реализму, к малому миру человеческой жизни, к домам, деревьям, веткам, смешным животным, изображённым лаконично и просто. Но всё с той же непознаваемой волнующей глубиной, ощущением тайны, которая стоит за каждым простым явлением и каждым лицом.
