Владимир Спектор
Людмила Банцерова. Божьи оттиски. Книга стихотворений. – «Издательские решения» по лицензии «Ridero», 2026 – 210 с.
Большинство стихотворений из новой книги известной поэтессы Людмилы Банцеровой «Божьи оттиски» принадлежат к лирике, которая не стремится поразить внешними эффектами или формальными экспериментами. «Тихая» поэзия Банцеровой ищет ответы на вечные вопросы жизни и смерти, памяти и забвения, веры и одиночества, времени и человеческого предназначения. В её стихотворениях прослеживается путь внутреннего переживания, длится неспешный духовный разговор, и словно нет ему окончания. Название книги – это своеобразный ключ ко всему сборнику. Ведь «Божьи оттиски» – не просто метафора памяти. Это образ промелькнувшей жизни и того следа, который остаётся после нашего ухода. Оттиск – знак прикосновения, свидетельство существования. И открывающий книгу цикл, посвящённый памяти сестры, воспринимается не только как семейная трагедия, но и как размышление о природе исчезновения. Ощущение утраты меняет восприятие мира. Осенний пейзаж, ноябрьский дождь, снег, ветер, опустевшие улицы перестают быть лишь описанием природы. Всё превращается в язык печали. Особую интонацию книги задают уже первые строки: «Вот и ушла в господню даль, меня на целый век покинув…»
Лирическая героиня постоянно ведёт разговор с ушедшей сестрой, словно смерть не забирает её окончательно. Эта способность продолжать диалог с отсутствующим человеком становится отличительной особенностью книги. Мир живых и мир памяти здесь существуют одновременно: «Давай поговорим с тобой, сестра, глянь, от тебя лишь божьи оттиски остались – / сторожевыми птицами в меня врезались. Мертвецки пьяный дождь гудел с утра… / Поговорим, пока сердечная тоска остра, пока не выпал снег до кровоизлиянья, / да только примешь ли мои рыданья испепелённого, немого ноября?..»
Но не только рассуждения о скорби и отчаяние утраты – основные мотивы и чувства нового поэтического сборника. На его страницах печаль переплавляется в философское размышление о времени. Детали повседневности в «Божьих оттисках» обретают символическое значение, становясь опорами памяти. Деревенская дорога, родительский дом, калитка, лодка на реке, осенний сад, фонари окраины – всё это будит воображение, помогая поэзии обрести крылья и парить в пространстве любви и воспоминаний. Для Людмилы Банцеровой малая родина – категория нравственная, а не только географическая. В одном из стихотворений звучит почти программное признание: «Я – провинция! Слышишь её голоса?.. За окном здесь – и сила моя, и неволя. / Греют птицы крылами мои небеса да остаток зелёного грешного поля…»
Провинциально-стихотворный простор книги наполнен внутренней свободой и непоказным благородством. В нём нет противопоставления центра и окраин. Но есть ощущение подлинности жизни, которая вершится в тишине, среди старых садов, рек, полей, сельских дорог. Особое место занимают исповедальные, духовные мотивы. Бог присутствует в них, прежде всего, как собеседник.
«Говори со мною, Боже, говори утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари, холодеют эти дни невыносимо…
Говори со мной, заблудшим мотыльком в ветреном ненужном ожиданье.
Смерть, война – они придут потом, и рождение потом, и состраданье…
Переулок мой исхоженный затих – по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских что прибудет, что доковыляет»?..
Это пронзительное обращение человека, который переживает одиночество, страх, надежду и благодарность. Это вера, которая рождается из жизненного опыта. Вообще разговор – один из важных художественных приёмов книги. Героиня обращается к сестре, к Богу, к памяти, к природе, к самой себе. Возникает ощущение непрерывного внутреннего монолога, где каждое новое стихотворение продолжает предыдущее. Отдельные тексты складываются в единый лирический роман, сюжет которого развивается не событиями, а состояниями души. Язык Банцеровой отличается высокой образностью. «Молитвенные стрекозы», «божьи оттиски», «небесная лодка», «ветер уже навострил страдальные лыжи», «немота на старом циферблате»…
Эти образы рождаются из внутренней логики поэтического мышления, и потому воспринимаются естественно. Именно на фоне этой естественности возникает ощущение постоянных открытий. До поры незаметная деталь неожиданно начинает говорить о вечности, а бытовая фраза соседствует с высоким духовным переживанием. В одном стихотворении может прозвучать почти разговорное: «Возьми-ка, помой посуду…», и следом – философское размышление о смерти и бессмертии. Подобные переходы рождают чувство подлинности речи, где возвышенное и повседневное неразделимы. Банцерова не боится говорить о высоком – о Боге, смерти, душе, памяти без иронии и отстранённости. И это не кажется снижением пафоса, а становится продолжением духовного разговора. Автор вводит в пространство стихотворений имена Борхеса, Фета, Гомера, но культурные ассоциации не становятся самоцелью. И потому стихи, расширяя границы размышлений, соединяют личную память с памятью мировой культуры. Этим они не книжны, но литературны.
Одним из неоспоримых достоинств сборника является его оригинальное композиционное построение. Оно развивается по внутренней драматургии. Если первые стихотворения наполнены ощущением невосполнимой утраты, то постепенно появляются мотивы благодарности, смирения и тихой радости существования. Последние страницы книги уже не столько оплакивают прошлое, сколько благословляют настоящее. Стихотворение «Благодарю…» становится своеобразным духовным итогом всей книги. После долгого пути через скорбь интонация благодарности воспринимается особенно убедительно. Автор словно приходит к пониманию того, что память – это не только боль, но и форма любви.
…Благодарю за брата, за сестру, за то, что родилась в шестидесятых…
И так скользит на этаже десятом мой предрассветный ветер поутру…
Благодарю за все мои шаги, за немоту на старом циферблате.
За то, что убегала в лёгком платье туда, где улицы и тупики.
…Благодарю за тёплые дожди, за отголоски грома затяжного,
за воробья залётного, смешного. За всё, за всё, что будет впереди…
Стихи Людмилы Банцеровой – это поэзия медленного чтения, в процессе которого нередко возникает желание вернуться к уже прочитанным строкам. Пересказать прозой большинство её стихотворений очень трудно. Ведь мысль в них рождается одновременно с образом. И потому книга не читается залпом. Её нужно прожить. И, закрывая последнюю страницу, понимаешь, что главные следы, оставленные человеком на земле, действительно остаются не в шуме и суете, а в памяти, в благодарном слове, в душевной связи, которую невозможно разрушить ни временем, ни смертью. Это исповедальная лирика, в которой одиночество оказывается не молчанием, а ожиданием ответа. И личная исповедь перерастает в некую философскую медитацию о любви, памяти и преодолении утраты. В этой исповеди осень становится способом существования души. Ноябрь здесь – почти самостоятельный персонаж. Он говорит, движется, набрасывая небо на плечи человека. И весна тоже окрашена памятью. Весенние стихотворения сохраняют осеннюю прозрачность интонации. Книга словно написана в пространстве тихой печали. И главным словом книги становится «тоска». Именно в измерении тоски живёт героиня Банцеровой.
Самое ценное в этой книге, на мой взгляд, то, что после чтения хочется вспоминать собственную жизнь: своих близких, свой дом, свои утраты, свои вёсны и осени. Такая литература работает не только как искусство, но и как форма внутреннего разговора человека с самим собой. А это, пожалуй, самый высокий «коэффициент успеха», который вообще может дать поэзия.
