Политсумасшедший

Елена Сазанович, писатель, драматург, сценарист

170 лет назад – 26 апреля 1856 года – ушёл из жизни Пётр Яковлевич Чаадаев.

В который раз ему снился один и тот же сон. Они кругом сидят на полу. И играют в старинную народную игру «Жив курилка». Такие весёлые, такие юные, почти дети. Почему-то одного возраста. Это же сон! Радищев, Рылеев, Грибоедов, Дельвиг, Пушкин, Лермонтов, Кюхельбекер… В комнате страшно темно. А им совсем не страшно! Потому что за окном взошла звезда пленительного счастья. Да ещё тлеет лучинка, которую они по правилам игры передают из рук в руки, припевая: «Жив, жив курилка, жив, жив, не умер…» Ну вот, какая досада. У Радищева первым погас огонёк. Может, потому что он старше всех. «Товарищ, на выход!» Они уходили по очереди. По мере того, как гасла лучина. Последним покидает игру самый молодой из них – Лермонтов… Пётр Чаадаев остаётся один. Это его дом. Но ведь дома как такового у него и не было. С трёх лет – сирота. Всю жизнь – одиночка. Всю жизнь – квартирант. И умрёт квартирантом… Неужели и на своей Родине он всего лишь жилец?.. И его в любой момент могут выселить?.. Нет, ложь! Жив курилка, жив! В ладонях ещё горит огонёк! Он хочет позвать друзей, как это бывает во сне, кричит и просыпается. Вокруг никого. Страшно темно. И уже страшно. Потому что он старше. И звезда пленительного счастья, подаренная ему Пушкиным, погасла за окном. И лучина в лампе догорает. «Жив, жив курилка – ножки тоненьки, а жить так хочется…» Хочется. Ещё как. Жить всем хочется.

Он выбрал путь одиночки. Он никогда не шёл с толпой. И всегда против течения. Ему в лицо не раз смеялись. За спиной не раз восхищались. Первый русский философ. И первый политсумасшедший. А может, в России философы не нужны? Здесь все – философы. Как и все – сумасшедшие. А может, это власть, объявившая его безумным, безумна сама? И всё с точностью до наоборот? Ведь у него как никогда был ясен ум, когда он писал «Философические письма»… Или безумие – это глубокая и «странная» любовь Отечеству и русскому народу, а не к царствующему беззаконию и рабству? Или безумие – это вера в светлый идеал такого общественного устройства, при котором все народы обретут просвещение и свободу? Или всё же безумие – это раболепие перед монаршей властью страны, где «человеческое достоинство и независимость мнений преследуются гораздо ретивее, чем взяточничество и воровство». В стране, где стреляют и вешают своих поэтов. Как Пушкина, Лермонтова, Рылеева. Доводят до самоубийства, сводят в могилу. Как Радищева и Дельвига. Гноят на каторге, объявляют сумасшедшими как Кюхельбекера и Грибоедова. Как и его, Чаадаева. Одного из тех, которыми Россия вправе гордиться, самого глубокого мыслителя русской земли. Публикация только одного его «Философического письма» взорвала общество. Как, по Герцену, «выстрел в ночи».

«Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать её, предпочитаю унижать её, – только бы не обманывать…» Тише, а то снова запрут в комнате, пришлют пьяницу доктора и разрешат гулять вокруг дома лишь раз в день. Навсегда наложив запрет на печатание… Это – патриотизм с открытыми глазами! Это и есть единственное сумасшествие. Значит, он сумасшедшим родился. Холодный взгляд. Пылкие речи. «Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес…» А кто он, Чаадаев, в России? Смесь Чацкого, Онегина, Безухова и князя Мышкина. Адская смесь! Или Божественная?.. Как Чацкий он был независим, всё высказывал в лицо пресыщенному «свету». Как Онегин хандрил и блистал умом, где надо и особенно где не надо, пополнив список «лишних» людей. «Второй Чадаев, мой Евгений…» Как Безухов вечно искал смысл жизни – вплоть до масонства – и на короткое время нашёл его в войне. Чтобы потом ещё больше разочароваться. Как князь Мышкин видел истину в вере, размышлял о православии и католицизме, и главное – не умел и не хотел лгать. Ни в Московском университете, куда он поступил в 14 лет. Где с прогрессивными сокурсниками (двадцать из которых – будущие декабристы) спорил о Вольтере и Руссо, Радищеве и Новикове. Его библиотека была самой богатой в Москве. И он смело пополнял её запрещенными цензурой редчайшими книгами.

Он не лгал, когда в патриотическом порыве записался подпрапорщиком в Семёновский полк. Чтобы защищать Родину. Участвовал в Бородинском сражении, во взятии Парижа. Был награждён орденами за мужество. И даже не мог подумать, что совсем скоро, хотя и по другому поводу, заклеймит «покорный энтузиазм толпы, которая всегда готова подхватить любую патриотическую химеру, если только она выражена на том банальном жаргоне, какой обыкновенно употребляется в таких случаях». А тогда никто не сомневался в блистательной карьере самого блистательного молодого офицера. «При нём как-то нельзя, неловко было отдаваться ежедневной пошлости, – писал Николай Тургенев. – При его появлении всякий как-то невольно нравственно и умственно осматривался, прибирался и охорашивался». А Чаадаев на самом пике карьеры подаёт в отставку – после бунта в Семёновском полку. Соглашаясь с Рылеевым, что «для нынешней службы нужны подлецы». Он демонстрирует «презрение людям, которые всех презирают». И, поворачиваясь спиной к власти, идёт к декабристам. Но идёт, как всегда, своим путём – через революционную Европу… Возможно, он понял что-то больше остальных. Особенно когда победу празднуют фамусовы и скалозубы. Когда в обществе царит страх и безысходность. А гвардейское братство и гусарская удаль сходят на нет. Но Чаадаев не впадает в уныние. Он ищет другой путь. И находит. Убеждаясь в «необходимости торжества идеи интернационального союза равноправных и свободных народов». Он первым сталкивает лбами западников и славянофилов. Мудро оставаясь в стороне. Понимая, что и те, и другие – это неизбежность для единой и единственной философии России.

А тот декабрь он навсегда сохранит в своём сердце. И войдёт в историю как один из «декабристов без декабря»… Своё самое революционное стихотворение Пушкин назвал «К Чаадаеву». К «декабристу без декабря», не принимавшему участие в восстании. Но восставшему против царизма гораздо жёстче и ярче других. Восставшему словом и истиной. И в его руках долго не гасла лучина. Жив курилка, жив! И вот уже другие подхватили её. Потом ещё и ещё. И на земле посветлело. Взошла звезда пленительного счастья. Зажглась искра свободы. Из искры возгорелось пламя. И на обломках самовластья навсегда остались их имена. Живы… Живы!

Пётр Чаадаев скончался накануне Пасхи – в Великую субботу. За несколько часов до первого полуночного удара большого кремлёвского колокола. «Мало того жить хорошо, надо и умереть пристойно. Смертью моей я удивлю вас всех…» И удивил – обыкновенностью. Спокойствием. И пасхальной верой в грядущий час России. Он так и «не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонённой головой, с запертыми устами». И всегда открыто и гордо бил во все колокола. Порой, не вовремя. Порой невпопад. Но всегда – истово. И всегда – во истину.

«С того дня, как мы произнесли слово «Запад» по отношению к самим себе, мы себя потеряли…»

Пётр Чаадаев