Посещает душу благодать

* * *
Поэт молчит,
Слова сжимают душу,
Сжимают жизнь.
И надо слушать… Слушать!
И слышать –
Слышать
Тонкий переход
От жизни к слову.
И наоборот.

Поэт молчит…
А празднословья ветер
Безудержно
Гуляет по планете,
Несёт пургу душевной шелухи –
Трескучий вздор,
Ничтожные стихи.

И даже пастырь
В комнате алтарной
Записывает свой стишок
Бездарный,
Чтобы поэта хлопнуть по плечу:
– Молчишь, поэт?
А я вот не молчу.

Мои стихи читают хором дети
И премию
«Всё сказано на свете»
Вручили мне
Торжественно вчера
За лёгкий слог и брызги от пера.

Поэт молчит,
А про себя рассудит:
– Хорошие мне – слава Богу! – люди
Встречаются.
Прощают мне грехи.
Но чёрт их дёрнул сочинять стихи,
Когда не слышат
Тонкий переход
От жизни к слову –
И наоборот.

* * *
Изгнание, утраты и болезни,
Позор и даже смертный приговор –
Всё для стихов становится полезным,
Что уточняет сердце и простор.

Беда и одиночество – всё кстати,
Всё подойдёт для созреванья слов,
Меняется, как небо, созерцатель,
Судьбы и быта местный филосóф –

Он может всё, когда страна немеет, –
И превращает осень в свет строка…
Отчаяния ямбы и хореи
Несёт, как лодки, времени река.

Молчит погода. Счастье бьёт посуду.
Весенний день не понимает нас.
Но искренним словам доступно чудо –
Любое чудо в самый тёмный час.

* * *
Жажда подступит – ты ищешь воды живой,
Влаги небесной. Но только вокруг пески.
Сухость на сердце, словно она часовой,
Видит, что приближается ветер тоски.

Ветер тоски, порывистый и штормовой.
Небо темнеет. Дороги к воде узки.
Что за погода?! В сердце и над головой.
Жажда и небо сжимают тебе виски.

День завершается – ляжет на самом дне
Памяти и непогоды. Совсем темно.
Это тоска по правде. Тоска по стране.

Жажда, которой насытиться не дано.
Но почему её имя опять – тоска?!
Как с нею сладить на узкой тропе песка?

Ошибка Афанасия Фета

У чукчей нет Анакреона,
К зырянам Тютчев не придёт.
Афанасий Фет

Фёдор Тютчев к зырянам пришёл,
Это стало для Фета укором,
Но затем подошли рок-н-ролл,
«Гербалайф», «Орифлейм» и Киркоров –
И не сразу теперь разберёшь
Голос Тютчева в этом содоме,
Что есть мысль изречённая ложь...
Вот беда! И не только для коми!
Жизнь теперь называется лайф –
В этом кайф и конец разговора,
Потому что кругом «Гербалайф»,
Рок-н-ролл, «Орифлейм» и Киркоров.

* * *
Царство Божие не для пьяниц,
Знаешь, русский мой человек,
Больше нашего пьёт испанец,
Пьют прилично поляк и грек.
Но о нас говорят с укором,
Что мы пьём с тобой день-деньской,
Потому что спим под собором,
Хмель тяжёлый смешав с тоской.

А в соборе иконы, ладан,
Свечи, служба – спасенья ковчег.
Надо встать! Царство Божие рядом.
Встанем, русский мой человек!

Скупая гадалка

Цыганка привокзальная сказала,
Что проживу я девяносто лет.
Ответил я: – А почему так мало?!
Прибавь немного. Денег, правда, нет!

Хватило б девяносто, может, в Польше,
Во Франции, в Танзании, в Перу.
В России надо жить гораздо дольше.
С чего я преждевременно умру?!

Нельзя в России умирать так скоро,
Не пережив надежды полный хрен,
Генсека, вертухая, прокурора,
Вождя, соседа, повышенье цен.

Жить надо долго, от свобод и пыли,
Зимы и тундры не отдать концы –
И как твою бы душу ни казнили
За новый мир ревнивые борцы.

Не разболеться смутой и порядком,
Переворотом, поворотом рек,
Но ощутить простор и жизни краткость,
Как может только русский человек.

И ощутить, что можно всё сначала,
Когда тебе лишь девяносто лет!
Цыганка привокзальная сказала:
Зачем жить дольше? Если денег нет…

Подготовка обличителя

В монастыре сначала поживи.
Не пей вина. Не пой дурацких песен.
Без женского вниманья и любви
Попробуй обойтись. Хотя бы месяц.
Хотя бы два. Да разве это срок?
И в братьях не ищи суровых судей.
Читай псалтырь, вникая между строк –
Вокруг тебя не ангелы, а люди,
Которые живут без коньяка
Не первый год – и даже без креветок,
Что им светло от пенья кондака.
Хотя бывает всякое при этом.
И вера – разберись – без дел мертва,
Не стоит огрызаться от раздумий.
Грызи сухарь. Руби в лесу дрова.
Иди туда, куда пошлёт игумен.
Иди в затвор. И дверь закрой, и рот,
Молчанием земные дни итожа,
Забыв, что существует женский род,
Что Родина на женщину похожа.
Молчи, скрывайся и таи опять,
Как созревает в полутёмной келье
И посещает душу благодать –
Высокое духовное веселье,
Как жизнь, согревшись огоньком свечи,
Любви отдаст последнюю рубаху…
А выйдя из затвора, приручи
В тайге медведя, волка, росомаху.
Когда горбушку хлеба, как халву,
С руки твоей возьмёт медведь громадный.
Садись ему на спину – и в Москву
Езжай на нём. На поезде накладно.
И пусть в Москве торгуют колбасой,
Одеждой, положеньем, первородством,
Иди по Красной площади босой
И ощути блаженство как сиротство.
И лишь тогда, вдохнув столичный рай
И дар приняв решительной догадки,
По площади иди и обличай
Российские законы и порядки.
И лишь тогда, что мир лежит во зле,
Рассказывай, свой голос возвышая, –
Пусть молятся усерднее в Кремле!
И также закулиса мировая!
И лишь тогда напомни – Страшный суд
Близ при дверях. Наступит очень скоро!
И лишь в глазах блаженного прочтут,
Что близок час небесных приговоров,
Что человек так жалок, нищ и наг –
Что царь, что псарь и что чернорабочий…
А что сейчас?! Ты только пьёшь коньяк
И горькие стихи под нос бормочешь.

* * *
Когда Ты молитвам внимаешь,
Глядишь на тревожный закат,
То знаешь, конечно, Ты знаешь,
Зачем наши судьбы сгорят.

Сгорят не для точных ответов –
Мы только, как дети, поймём,
Что строгое таинство света
Дополним неровным огнём.

Запутавшись в снах и порядках,
И в чаяньях ночи и дня,
Мы просто сгорим без остатка
Неровного ради огня.

Сонет о русском Ниле

Томится праздный дух, что надо жить по вере, –
Желаю я порой, как голубь легкокрыл,
В пустыню улететь. Там понимать, что звери
Верней людей. Но нет пока на это сил.
А там бы в тишине – в пустынной атмосфере –
Свет к свету собирал и бороду не брил,
И с ангелами пел молитвы я в пещере,
И на пески смотрел, и на зелёный Нил.
Я в городе живу. Не ем сухие травы.
И на камнях не сплю. Не приручаю льва.
Но всё-таки и я, поверь, имею право
На непреложные и кроткие слова:
Не стоят ничего богатство, власть и слава, –
Надёжнее стихи и неба синева.