После позора Тильзита

Саид Гафуров, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд», доцент МГЛУ и РГСУ

Какие только параллели не возникают при анализе военно-политической ситуации вокруг Украины, когда эксперты пытаются найти в прошлом ответы на вопросы дня сегодняшнего. Русско-японская, Первая мировая, Финская, Корейская, другие войны. Вспоминают и Тильзитский мир 1807 года. Александр I после поражения русской армии под Фридландом заключает соглашение с Наполеоном, которого в России называют антихристом. Русский монарх встречается с презираемым «корсиканским выскочкой» в шатре на плоту посередине Немана. И договор в Тильзите (ныне Советск Калининградской области) становится символом позорного мира. Но, как говорится, в России надо жить долго…

Тильзит!.. (при звуке сем обидном

Теперь не побледнеет росс) –

Тильзит надменного героя

Последней славою венчал,

Но скучный мир, но хлад покоя

Счастливца душу волновал.

Пушкин написал эти строки почти через тридцать лет после Тильзитского мира, и эта дистанция оказалась достаточной, чтобы увидеть то, чего не могли разглядеть современники. Они видели унижение России, тогда как Пушкин видел другое: Тильзит оказался вершиной могущества Наполеона, после которой начался его путь вниз.

В русской исторической памяти Тильзит существует как слово почти ругательное. Достаточно произнести его – и сразу возникают привычные ассоциации: унижение, уступки, поражение, предательство. Между тем современники воспринимали происходящее гораздо сложнее.

Когда Александр I встретился с Наполеоном на плоту посреди Немана, оба прекрасно понимали: ни один из них не достиг целей, ради которых начинал кампанию. Французская империя выиграла сражения, но не получила устойчивого мира, тогда как Россия потерпела военное поражение, но сохранила государство, армию и возможность выбирать момент для нового столкновения.

Политика редко знает окончательные победы, и именно поэтому Тильзит интересен сегодня, а не потому, что его следует повторять или, наоборот, проклинать: он показывает простую вещь: в истории дипломатические документы никогда не бывают причиной. Они лишь фиксируют уже сложившееся соотношение сил.

Чайковский и Пушкин, размышляя о Полтавской битве, вложили в уста Мазепы слова: «Но независимой державой Украйне быть уже пора…», и эта фраза сегодня читается совсем иначе, чем двести лет назад, ведь для великого русского поэта и великого русского композитора трагедия Мазепы заключалась вовсе не в стремлении к самостоятельности как таковой, а в попытке построить государственную стратегию исключительно на внешнем покровительстве: стоило Карлу XII потерпеть поражение – и вся политическая конструкция рассыпалась. Стоит европейским банкирам посчитать балансы доходов, расходов и источников покрытия дефицитов бюджетов, и киевский режим обречён, как обречён был и Мазепа, поставивший не на ту лошадь.

История вообще жестока к режимам, существующим исключительно благодаря внешнему ресурсу, поэтому политэконом неизбежно смотрит на войну иначе, чем историк или публицист: его интересуют не только линии фронта, но и бюджет, состояние внешней торговли, государственный долг, структура расходов, платёжный баланс, способность финансировать армию, пределы внешнего кредитования.

Именно здесь проходит настоящая линия современных войн: тогда как во времена Наполеона армии жили главным образом за счёт реквизиций, налогов и контрибуций, сегодня войны ведутся прежде всего за счет финансовых систем.

Государство, утратившее возможность самостоятельно воспроизводить собственную экономику, неизбежно начинает существовать за счёт постоянного внешнего финансирования, но пока поток денег сохраняется, сохраняется и политическая конструкция. Когда же стоимость её содержания начинает превышать ожидаемую выгоду кредиторов, начинается поиск выхода, необя­зательно гуманного, но почти всегда рационального в циничном понимании рациональности. И сегодня все – и в Москве, и в Киеве, и в Вашингтоне, и в Брюсселе, и в Лондоне, и в Пекине понимают: бандеровский режим в Киеве – уже банкрот: финансовую ситуацию на Украине не спасёт уже никто и ничто.

Одним из немногих русских историков, пытавшихся объяснить Тильзит не через психологию государей и не через национальные эмоции, а через политическую экономию, был академик М.Н. Покровский. Его книги сегодня редко перечитывают – слишком долго их воспринимали прежде всего как памятник определённой историографической эпохе. Между тем именно в анализе Тильзитского мира Покровский поставил вопрос, который и сегодня остаётся принципиальным: кто и почему выигрывает от войны и мира?

Покровский показывал, что континентальная блокада ударила прежде всего по крупнейшим российским экспортёрам хлеба, льна, пеньки и железа. Пока их доходы стремительно сокращались, значительная часть отечественной промышленности получила защиту от английской конкуренции. Иными словами, Тильзит оказался не просто дипломатическим соглашением, означая перераспределение доходов между различными слоями российского общества.

Именно поэтому культурная реакция российского общественного мнения на Тильзит была столь бурной. За разговорами об унижении, попрании национальной чести часто скрывались вполне материальные интересы. Впрочем, политическая экономия вообще учит относиться к подобным сюжетам спокойно: громче всех обычно кричат те, кто теряет ренту.

В этом смысле Тильзит интересен ещё одной деталью: после него никто не считал историю законченной, и действительно, через пять лет армии вновь встретились, но за эти пять лет изменились экономика Европы, финансы, союзы, соотношение ресурсов. Именно это, а не красивые дипломатические формулы в конечном счёте определило исход – и в 1812, и в 1814, и в 1815 годах, и по результатам Венского конгресса.

Недаром Толстой в «Войне и мире» почти не интересуется дипломатическими церемониями, так как его занимает другое – то невидимое движение миллионов человеческих поступков, из которых постепенно складывается история. Политическая экономия добавляет к этому ещё одну мысль, что история во многом складывается и из движения денег.

Сегодня многие спорят о будущих переговорах по итогам СВО, пытаясь найти исторический аналог. Мне кажется, искать его следует осторожнее. Тильзит был соглашением двух суверенных держав, обладавших собственными ресурсами и собственной стратегией. Современный конфликт вокруг Украины и бандеровского режима развивается в совершенно иной международной системе. Поэтому гораздо важнее не искать красивых исторических рифм, а понимать логику происходящего.

Старая политэкономическая истина гласит, что любая война заканчивается тогда, когда одна из сторон перестаёт иметь возможность оплачивать её продолжение. Она была справедлива при Наполеоне и остаётся справедливой в наши дни.

Пушкин был прав. Сегодня при слове «Тильзит» уже никто не бледнеет, потому что история поставила его на место – в ряд временных дипломатических решений, значение которых оказалось несоизмеримо меньше, чем тогда казалось современникам. Возможно, и нынешние события однажды будут восприниматься так же: не через эмоции сегодняшнего дня, а через их последствия для нового мирового порядка. Политическая экономия учит именно этому – видеть не только шум момента, но и долговременное движение истории.

И последнее: в «Полтаве» есть, пожалуй, самая страшная строка всей поэмы.

«Забыта кровавая битва…»

Пушкин напоминает: история необычайно быстро превращает величайшие трагедии в предмет учёных споров, поэтому задача культуры состоит не в том, чтобы бесконечно искать в качестве иллюстрации новые Тильзиты или новые Полтавы, а в том, чтобы научиться понимать, почему одни государства способны переживать самые тяжёлые поражения, а другие исчезают задолго до окончания войны, потому что исчерпали собственные внутренние ресурсы.