Роман Богословский
Анна Ревякина. Последний доктор.
– М.: АСТ, КПД. Серия «Неороман», 2025. – 192 с.
Много было сломано копий в спорах о женской исповедальной прозе за последнее десятилетие. В сообществе читателей и в среде литкритиков всё чаще встречалось сочетание «литература травмы» – сначала так маркировали ту самую прозу в условном жанре распахнутого повествования от лица писательниц, но теперь… это, с позволения сказать, направление всё чаще упоминают в негативном ключе. И тому есть вполне определённые причины: в относительно спокойные времена «литература травмы» смотрелась как смелое высказывание и выворачивание себя наизнанку, но с приходом в нашу жизнь глобальных исторических событий померкла, стала выглядеть бурей в стакане воды. Условно говоря, «Гормон радости» Панкевич или «Калечина-Малечина» Некрасовой не потеряли своего тёмного обаяния, но дальше подобному дискурсу развиваться просто некуда – пришли иные времена и совсем другие проблемы.
Романом переходного периода от женской прозы, основанной на травме, к исповедальному female-реализму я считаю «Вдовушку» Анны Чухлебовой. Ну а дальше – на излёте прошлого года редакция КПД издательства АСТ сделала смелый шаг в новом направлении, выпустив книгу прозы поэтессы Анны Ревякиной «Последний доктор». Релиз открывает новую серию – «Неороман». И это, между прочим, неожиданный прыжок в сторону от их привычной уже магистральной линии – военно-исторической и Z-тематики. Это говорит нам о том, что литераторы, работающие в КПД, понимают – всю русскую литературу не стоит совать в горлышко одной бутылки, она должна развиваться гармонично и по всем направлениям. И это, конечно, радует. И ещё один удивительный факт: Анна Ревякина – одно из лиц «Русской весны», уроженка Донбасса, однако в её новой книге по этой теме ни слова. Так о чём же повесть?
Прежде всего, «Последний доктор» – это исповедь здорового человека. Рассказ ведётся от лица 28‑летней Любови, и с первых страниц ясно: девушка находится в некоей критической точке. При этом автор ведёт героиню по тонкому льду – риск срыва в «литературу травмы» крайне высок, ведь темы и смыслы, о которых рассуждает Любовь, весьма к тому располагают. Однако вливания молодого вина в старые мехи так и не происходит, что, безусловно (и тут забежим чуть вперёд), создаёт какое-то новое, свежее послевкусие даже у бывалого читателя книг.
Воспоминания героини об отце и матери, об умершем парне Гарике, занимательные рассуждения о сексе, истории из школьной жизни, замечания о поэзии и прозе, пассажи о телесности, взрослении, о детских болезнях и равнодушии взрослых – всё это не переходит границ, за которыми по устоявшейся традиции «литературы травмы» обычно шли инцест, избиения, психологический террор, болезненная гомосексуальность… ну и прочие буллинг, троллинг и т.д.
Оказывается, в рамках традиции модернизма и светского гуманизма вполне можно писать книги, обходясь без «срамных тайн из-под юбки». Получается, женщине-писательнице больше не нужно работать шлюхой через прозу, привлекая внимание разного рода первертов. Анна Ревякина сделала именно это – манифестировала собою пример, вывела в современность подзабытую старую формулу: чтобы стать интересной читателю, вовсе не обязательно рассказывать о девиациях.
Текст написан и подан как исповедь молодой девушки некоему Аркадию Анатольевичу Красту. Поначалу кажется, что это либо психоаналитик, либо психиатр, но вернёмся чуть назад – по всему в тексте понятно, что рассказчица психически совершенно здорова, и это создаёт ещё большую загадку: кому же ты исповедуешься и зачем? Разгадка есть на последних страницах, и она настолько неожиданна, что всё прочитанное тут же предстаёт абсолютно в ином свете. Не буду спойлерить, чтобы насладиться творческой находкой автора вы смогли сами.
Несмотря на массу удачных решений, есть с этим текстом и определённые сложности. Форма исповеди в литературе, конечно, не нова. Для примера возьмём «Старуху Изергиль» Горького. Рассказы старухи – это небольшие притчевые зарисовки, выстроенные драматургически – начало, середина, конец, вывод. В них есть сюжет, перипетии, кульминация. «Последний доктор» в этом плане построен довольно хаотично – картинки жизни, воспоминаний, выводов, предположений, вопросов и отсылок сменяются без какой-либо связи друг с другом, одно не вытекает из другого, что создаёт ощущение потока сознания, и поток этот всё время прерывается, меняя траекторию течения. Анна Ревякина – поэт. И с большой долей вероятности вот это особое «поэтические ощущение» она перенесла в прозу, не очень заботясь о структуре и драматургии. Что ж – это дело наживное: будет писать прозу дальше, всё это придёт.
Ну и последнее. В мозгах читателей и критиков современной литературы сформировался определённый набор штампов. Видимо, нам долго ещё придётся делать разворот от болезни к здоровью. Признаться, когда видишь на обложке женское имя и фамилию, а потом с первых страниц понимаешь, что перед тобой откровенная исповедь, подспудно ждёшь, что вот сейчас начнётся… Что же будет?.. Отец насиловал? Мать в подвале закрывала? Брат вытворял с ней чёрт-те что?.. А может, педофилия имела место?..
Это привычка – «литература травмы» сделала своё дело, в каком-то смысле изуродовала нас всех. И поначалу, когда ты прочитал уже полкниги, а ничего девиантного не произошло, ловишь себя на смеси разочарования и раздражения – матрица травмы работает на полном ходу. Но после приходит облегчение: оказывается, экзистенция нормальных здоровых людей всё ещё существует. Пришло время, и у неё появляются свои глашатаи. Процесс обещает быть сложным и многоступенчатым, но он начат, и это главное.