Александр Грановский,
лауреат конкурса «Русское слово Украины»
И президент спит. И вся страна спит. А в итоге лифт уже не работает. И ему, полковнику, придётся на своём поскрипывающем протезе подниматься на седьмой этаж. А завтра этот лифтёр Гриша, с одутловатой рожей и слезящимися глазами, словно чувствуя свою вину, будет подобострастно отдавать ему честь и докладывать «обстановку на фронтах», где убивали и будут убивать в этой необъявленной и, судя по всему, нескончаемой войне за металл. И сегодня ночью успешно «замочили» ещё одного «нового русского», который слишком много знал.
Немного отдышавшись, Иван Петрович открыл дверь своей однокомнатной «инвалидки» с видом на Останкинскую телебашню, с которой вот уже третий месяц кто-то упорно подавал ему сигналы, а он с мучительной безуспешностью пытался их разгадать.
Тяжело ступая и не раздеваясь, прошёл на кухню, достал из оттопыренного кармана самое лучшее своё «лекарство» – белоголовую бутылку водки «Русской» с загадочными золотыми медалями, на которых при желании можно было даже разглядеть какие-то масонские знаки, трясущимися руками плеснул в замусоленный стакан.
Со стены напротив, где висели остановившиеся ходики с кукушкой, которая своё уже давно откуковала, за Иваном Петровичем с какой-то доброй укоризной наблюдал подозрительно похожий на китайца Ульянов-Ленин.
Заинтересованный этим оптическим эффектом, Иван Петрович провёл что-то вроде экспертизы и до истины всё-таки докопался. Виной всему оказались мухи, которых вождь мирового пролетариата, видимо, притягивал энергетически, и они из года в год делали своё гадкое дело прямо на его, что называется, лицо.
Это направление в живописи ещё называется пуантилизмом, то есть когда кто-то рисует точками (так, во всяком случае, было написано в отрывном календаре), но мухи об этом не догадывались и производили всё новых и новых китайцев.
На Ленине была знакомая кепка, из которой апокалиптически торчал гвоздь. Раньше на нём висело радио – питомник тараканов, из которого эти кукарачи вели за ним, Иваном Петровичем, наблюдение, как из межпланетной обсерватории, время от времени сбрасывая десант за десантом своих коричневых разведчиков.
Теперь и радио не было (кажется, он выбросил его с седьмого этажа, чтобы не слышать голос этого мудака Г., с которого всё и началось), но разведчики все равно остались и даже пытались вступить c ним, полковником Чугуновым, в телепатический контакт, но он их решительно послал подальше… чтобы не посылали больше голоса. В последнее время он и так чувствовал себя… Словно его, Ивана Петровича, как какого-то придурка из одной широко малоизвестной газетёнки, похитили на летающую тарелку и вернули обратно, но уже в другую страну, язык которой он как-то незаметно разучился понимать. Все эти памперсы, тампаксы, сникерсы, консенсусы, префекты и, видимо, совсем нехорошее слово – дефолт.
И хотя медали на водке выглядели золотыми, сама водка показалась ему безвкусной, как вода, но что-то наконец стронулось, словно постепенно начинали ослабевать стягивающие изнутри путы. Это значило, что процесс пошёл, и сейчас самое главное – поддерживать его на уровне, пока в нём, Иване Петровиче, не откроется что-то вроде второго дыхания, когда удивительная лёгкость охватит всё его изнурённое от жизни тело и он снова станет тем молодым тридцатилетним красавцем капитаном, с весело поблёскивающими глазами победителя, который, как известно, получает всё… А получив всё, хочет, как правило, ещё больше, а в итоге остаётся ни с чём. А главное, ни с кем… И тогда всё, что было, есть и будет, просто теряет смысл. Словно где-то далеко в прошлом произошла непоправимая ошибка, сделан в судьбе не тот поворот, не тот выбор… И всё думаешь, думаешь, думаешь… Только время от времени цокает о стекло стакан, да с каждой затяжкой «Беломора» все дальше и дальше забираешься в невообразимые бездны прошлого, которое и непонятно уже, было – не было или всё это лишь прощальный сон.
Поскрипывая протезом, Иван Петрович перебрался в комнату, где из мебели остался лишь разбитый диван («ровесник революции») да уже несколько лет как поломанный телевизор «Рекорд» с подарком-сувениром однополчан – отполированной снарядной гильзой с выгравированной надписью: «Дорогому боевому товарищу… в День Победы… 1995 г.». На стенке висело несколько полок с полным боевым комплектом Ленина в 45 томах в синем коленкоре с золотым тиснением.
Эти тома выбросили из красного уголка соседнего клуба строителей, а он, Иван Петрович, подобрал и даже сделал для них полки, надеясь рано или поздно познакомиться с Лениным вплотную, но натолкнувшись на слова: «Я решительно против всякой траты картофеля на спирт. Спирт можно и должно делать из торфа. Надо это производство спирта из торфа развить (11 сентября 1921 г.). Ленин», – к Ленину как-то незаметно утратил интерес.
Возле дивана стоял самодельный журнальный столик, на который Иван Петрович поставил бутылку с остатками своей масонской водки, и, потягивая «беломорину», подошёл к окну.
Было как-то по-особенному светло, хотя он даже не включал свет. Прямо перед ним, подмигивая красными фонарями, уходила в небо Останкинская телебашня. Вокруг, словно новогодние игрушки, сверкали и покачивались звёзды.
Иван Петрович докурил папиросу и щелчком выбросил её в форточку, Затем, прямо не раздеваясь, как и был в своём драповом, шинельного покроя пальто, неуклюже повалился на диван. Привычно скрестил на животе руки, чтобы замкнуть контур, по которому должна будет циркулировать энергия во время сна, чтобы бесполезно не улетучиваться в космос. А значит, и не уносить последние его силы, которые ещё могут ему, полковнику Чугунову, пригодиться, пока, правда, неизвестно для чего. (Об этом в одной газете писал Серафим Смоленский – «сильнейший в России колдун, седьмое поколение известной магической династии…»)
Но то ли у него уже энергии совсем не осталось, то ли кто-то и в самом деле наложил на него сглаз – привычной невесомости всё никак не наступало, а вся его энергия или что там от неё осталось словно нарочно собралась в голове, чтобы не оставлять его в покое. Пришлось разомкнуть контур и потянуться за бутылкой с остатками «лекарства», которое он, зажмурившись, и употребил прямо, что называется, из горла.
Наверное, он всё-таки уснул и даже успел увидеть сон… Как будто он в ночном небе над Ангермюнде на реактивном «Мессере-109Г» и звать его Эрих Хартман… Он немецкий лётчик-ас и сбил 358 русских самолётов (включая и самолёт лейтенанта Чугунова, который тогда попал в «вертушку» и чудом просто вышел из штопора), за что немецкое командование и наградило его Большим крестом и многими другими наградами. Но сейчас у него, Эриха Хартмана, задание особой важности – сразиться с другим, но только уже русским асом, который дерзко посмел вызвать его на поединок.
И вот их самолёты, израсходовав весь боезапас, уже летят лоб в лоб на смертельный таран, но в самый последний миг русский ас делает спасительный вираж в сторону и он, Эрих Хартман, с расстояния каких-то метров успевает рассмотреть его лицо!.. И, о боже, в нём даже опустело перехватывает дух: это был сам Иосиф Виссарионович Сталин в парадном костюме генералиссимуса с «Золотой Звездой»… И такими же золотыми эполетами. Иван Петрович Чугунов проснулся весь в поту и с трудом разлепил глаза. Какое-то время лежал в темноте, смутно припоминая, где он и что с ним. Во рту было гадко, голова раскалывалась, и первым желанием было зажечь свет, чтобы найти где-то заначенную таблетку аспирина «Упса», которую ему на днях подарил боевой товарищ и друг, а точнее, подруга – старший лейтенант запаса Надежда Фёдоровна Авдонина из, что называется, внутренних резервов. Но от щелчка выключателя почему-то включился давным-давно перегоревший телевизор «Рекорд», по экрану которого побежала рябь, а потом постепенно начало проступать лицо. И было в этом лице что-то настолько ему, Ивану Петровичу, знакомое, что всё его заскорузлое после ночных полётов тело враз обмякло, и он по стенке сполз на холодный пол. Но в ту же секунду откуда-то из никуда услышал голос:
– О, встань, Иоанн, и не бойся открыть глаза, ибо сон разума рождает чудовищ.
– Т-т-ы к-к-то? И п-по-чему… – не попадая зубом на зуб, ещё только собирался спросить полковник Чугунов, но сразу услышал ответ:
– Я есть Ты, а Ты есть Я… Какие будут ещё вопросы? – голосом бывшего секретаря парткома Карданова спросило Лицо, и на Иоанна Петровича дохнуло таким холодом, что мелко затряслись поджилки.
– Ты-ты-ты… Бог? – только и сумел выговорить, до хруста в костях вытягиваясь по стойке смирно и зачем-то собираясь отдавать честь. И сам же себе и отвечал с запоздалой ясностью, словно вынося кому-то ещё в прошлой жизни так и не осуществлённый приговор:
– Значит, все-таки Бог есть?
– Есть!.. Есть!.. Есть!.. – со всех сторон с ликующей готовностью подтвердило эхо.
– А как же… а как… – ещё вяло трепыхнулась какая-то не до конца осознанная мысль, мыслишка, до которой ему, Иоанну, здесь, на земле, уже, казалось, и не было никакого дела. А ещё он подумал, кому, в случае, конечно, чего, достанется его однокомнатная «инвалидка», и даже попытался представить этого счастливчика. Но кроме хитро подмигивающей рожи лифтёра Мокшина, никто другой и на ум не приходил. И тогда он, Иоанн, набравшись духу, всё-таки решил задать свой последний, но давно мучивший его вопрос: так есть на самом деле жизнь на Марсе или…
Ему показалось, лицо в телевизоре задрожало от беззвучного смеха:
– Вы, люди, всегда умели придумывать слова, в которых не больше смысла, чем в шелесте листвы. Придумали слово «жизнь», а потом мучительно гадаете, что с ней делать дальше. Вы придумали слово «смерть», которой на самом деле тоже нет…
– А что же тогда, Господи, есть?
– А есть… просто работа над ошибками.
– Но если, получается, смерти нет и жизни нет… то что же тогда у меня было? Семьдесят лет горбатился, существовал… Между прочим, всю войну прошёл, восемнадцать самолётов сбил… Столько раз этой самой смерти, которой нет, в её бесстыжие глаза смотрел.
– Это и была твоя работа над ошибками.
Экран вспыхнул последним светом и погас. Комната погрузилась в темноту. Какое-то время Иоанн Петрович пребывал в оцепенении, постепенно приходя в себя. Наконец смог сделать несколько шагов к окну.
Он увидел красные огни Останкинской телебашни, которые, как всегда, мигали невпопад, словно переговаривались на непонятном ему, Иоанну, языке.
На какой-то миг даже показалось, что это не огни, а божественная лестница, которая берет начало прямо от его окна и уходит к звёздам, увлекая за собой в манящую неизвестность ночи. Оставалось только открыть окно и сделать первый шаг… Но там, наверху, видимо, не учли, что у него протез, который ещё неизвестно, как себя в космосе поведёт…
И уже стоя в распахнутом окне и покачиваясь от холодного ветра вечности, он с каким-то даже усталым облегчением выбрал Землю.
