Поздняя осень – поздняя совесть

Колодец

Был колодец мой стар и глубок…
Я умру, обо мне так не скажут.
Невысок будет мой бугорок.
Невеликой потеря-пропажа…

Захотелось напиться воды.
Да такой – обжигающей губы!
Мне ль пугаться ночной темноты?..
Мне ль страшиться колодезной глуби?..

Ветка охнет, согнётся в дугу,
И антоновка катится в ноги...
Месяц-мельник просыпал муку
На просёлочной зыбкой дороге.

Надо мною кружит мотылёк.
Старый сад зарастает пыреем.
Догорает в окне уголёк.
Догорит – и расплачется ревень.

Вот уже зачерпнул я воды.
Вот уже отнимаются руки.
И серебряный шелест звезды
Мне в знакомом послышался звуке.

Оттого-то и стало светло
И отпрянула тень от сарая…
Оттого-то мне так тяжело,
Что верёвка в ладони – пустая…

Я достану ведро поутру.
В донном иле – ведёрное донце.
Покосился берёзовый сруб.
И вода утекла из колодца.

Потому и хожу сам не свой.
Потому и ночами не спится.
Не испил я воды со звездой.
И другой мне водой не напиться.

Корчевье

Сила есть ещё во мне, я по пню – с размаху!
Разорвалась на спине потная рубаха.
Комары звенят в ушах, пересохла глотка.
Развернулась грудь-душа сдуру и в охотку.
Прёт, что мерин, напролом, только стонет шкворень,
И сверкает топором в гибельном задоре.
Взмах – ценою по рублю!.. Как в бредовой хвори,
Я рублю, рублю, рублю…
Под собою корень.

Мальчик

Мальчик плачет. Беззвучно. Всерьёз.
По-мужски. Чтоб никто не увидел
Ненароком отчаянных слёз.
Кто-то мальчика больно обидел.

Он карабкается на откос
По сыпучей мазутной щебёнке.
Он не знает, что мир не дорос
До единой слезинки ребёнка.

Поезд сбился с галопа на шаг –
Не покорный узде иноходец, –
Но седлает его кое-как
Неосёдлый, беспечный народец.

Конь стальной, вороной – хоть куда! –
Не впервой ему спорить с Бореем.
Вот и тянет мальчишку туда,
Где глаза высыхают скорее.

«Мытарь»

Стоит мужик, свой срам прикрыл
Одной рукой, в другой – обмылок,
И сам Архангел Гавриил
Крыла расчёской трёт затылок.

«Глаза-то – мать честна! – глаза...
Ну, что за притча? – вот бодяга…
Хоть Михаил бы подсказал,
Куда мне с этим доходягой...

Его по совести бы – в ад…
Так он видал того почище.
А в рай?.. – негоже обижать:
В раю такому – скукотища.

Вернуть назад? Отсель – туда
Не добредёт, откуда силы…
Беда, ох, Господи, беда…
Как зачастили из России».

Поэту

Не убоишься брани,
Отвергнешь рабский кнут –
Тебе господский пряник
Печатный подадут.

Ему цена – копейка,
Такая же, как жизнь.
И шепчет плеть-злодейка:
«А ну-ка, откажись!»

Михайловский мужик

Неловко сгрёб треух овчинный,
Шагнул одной ногой в сугроб,
Из всей России – всех безвинней,
Как будто вправду самый крайний,
С лицом, распаханным ветрами,
Глядит потерянно на гроб.
Коль спросят, «Барина хоронят…» –
Ответит.
Нет – Поэт убит!..
И трёт глаза как бы спросонья.
И крестик чертит кнутовищем…
Сожжён Глагол.
На пепелище
Нам больше нечем говорить.

Чистописание

Как поздняя осень, вдруг поздняя совесть
Решится – ещё не чиста:
Из грязи да в князи – проверить на всхожесть
Озимое поле листа.
Но Чёрная речка с незажитым следом
Крутым рукавом повела:
Сначала отмойся михайловским снегом –
До боли, до слёз, добела.

Липа

Липа! Деревце! Что в тебе ложного?
За какие грехи на беду
От прямого ствола – неподножные –
Ветви тянутся – все на виду?
Вновь, навстречу, по-детски доверчиво...
Чтоб облыжное наше враньё
Запятнало святое и вечное
Непорочное имя твоё.

* * *
Криком благим прервал
Матушки сладкое бремя.
Вот уже – ногу в стремя.
Вот уже – перевал.

Ветер мне горбил спину.
Время секло лицо.
Мать не признала сына.
Сгнило моё крыльцо.

И от погонь шалея,
Насмерть загнав коня,
Землю, как дочь, жалею:
«Маленькая моя…»