Борис Подопригора
Этот очерк не просто дань памяти друга. Востребован более основательный подход к оценке его жизни и творчества. С этим не стоит опаздывать…
Мы встретились в 1988 году в Афганистане. Он, насколько я помню, уже готовился улететь в Кабул, но я, узнав, КТО навещает авиаторов, пригласил его в наш шиндандский гарнизон. Не узнать его и о нём было нельзя. Виктор Верстаков был своего рода гуманитарным символом, по крайней мере, последних лет афганской кампании. Первая версия его «Офицерского романса» приобрела известность не только среди афганцев. Буквально накануне я включил в своё стихотворение его строку: «Надень же на левую руку кольцо из пламени Афганистана»…
Виктор согласился. Возможно, его заинтересовало знакомство с ооновскими военными наблюдателями – я как раз встречал-провожал их очередную смену. В своём «Афганском дневнике» он об этом написал подробно.
Не обойтись без общего плана. К концу 80-х годов об афганской войне стали говорить откровеннее, чем раньше. Вывод нашего контингента уже ожидался: многие журналисты стали писать не столько о военных буднях, сколько об их «верхнеполитическом измерении». Кому-то хотелось через критику всех и вся прослыть «демократическим правдолюбом». Другие с прежней выспренностью настаивали на традиционной трактовке «интернационального долга». Ни те, ни другие особой симпатией, по крайней мере, в офицерской среде не пользовались, но внимание к журналистам и прессе объективно возрастало. Верстаков, самый узнаваемый среди шурави поэт, был вхож в генеральские кабинеты и известен на полузабытых дорожных заставах. Позднее о нём с симпатией вспоминал главный тогдашний шурави – генерал Валентин Варенников: «а ведь Верстаков больше чувствует, чем знает».
При далеко не однозначном отношении к главной советской газете «Правда» её афганские публикации читались со вниманием, прежде всего, из-за репутации Виктора Верстакова. Он находил баланс между не искажаемыми реалиями времени, ненавязчивым освещением общеафганской обстановки и мнениями на этот счёт, исходящими сверху. Его вдумчивое погружение к хронику войны не признать было нельзя. Верстаков воспринимался не как «разово-заезжий» московский репортёр, а как умудрённый опытом журналист, посвятивший себя командировкам в Афганистан, но этим не бравирующим.
Он располагал к себе умением слушать не перебивая: с улыбкой говорил, что эмпатию ему привили ещё в академии. Вот и тогда в Шинданде своим эмоциям он предпочёл знакомство с местными, так сказать, кандидатами в поэты – в первую очередь с журналистом дивизионной газеты Михаилом Михайловым: сегодня после ухода Виктора Верстакова он становится главным поэтом-афганцем, да и просто главным военным поэтом.
А тогда нашлось, что обсудить и со мной – военным переводчиком. Помнится, его зацепила строчка из моего поэтического эссе: «В Афганистане нет цветов». Позднее Виктор её развил в философское стихотворение: «Итак, цветы. Я их дарил любимой. И нелюбимой тоже их дарил…».
А ещё он играл на гитаре. Мало кто из журналистов, да и всех, кто тогда с нами служил, так профессионально ею владел. А на афганской войне автомат и гитара, образно говоря, стояли рядом. Песни Верстакова становились музыкальным подтверждением его журналистских наблюдений. И наоборот. Возвращаясь к заголовку, подчеркну: верилось, что и в «Правде» он пишет правду. Как поэт-песенник он был не менее заметен, чем Александр Розенбаум. Но к большим подмосткам не стремился. Предпочитал им московский клуб «Гнездо глухаря», где мог встретиться с такими же как он. Возможно, он себя недооценивал.
Привычные связи с ветеранами стали источником не только сюжетов для его стихов, но и основой его идейной целостности. Хотя, подчеркну, его творчество могут оценить не только ветераны. Ему было свойственно сопереживание со всеми, кто был воспитан на советских примерах. Память о своём отце – участнике Великой Отечественной – ему оставляла надежду на сохранение лучшего из нашей недавней истории. Но именем Сталина он не злоупотреблял.
Он признавал влияние на себя Тимура Гайдара, своего многолетнего наставника. Но со многим в постсоветской действительности он не соглашался. Хотя критиком ради критики не был. Он был заточен на правде, которую видел с порога своего дома близ Шуи. А в Москве предпочитал не задерживаться.
Бывал он и в Питере, где в марте 2025 года состоялось одно из его заключительных выступлений. В петербургском Доме писателей. Нечастое общение в Виктором Верстаковым занимало в моём творческом, да и человеческом поиске такое же место как с многогранными гуманитариями Сергеем Говорухиным и Владимиром Малышевым. Увы, нас покинувшими: воистину жизнь больше изматывает лириков, чем физиков. Их, не знакомых друг с другом, связывала не только пассионарность, но в первую очередь идейная, она же патриотическая схожесть. Плюс потребность в творческом самовыражении и филологический профессионализм. Без этих людей я ощущаю дефицит Правды.
В конечном счёте по рекомендации Виктора я вступил в Союз писателей. От него я жду учреждения Премии имени Верстакова. В память об авторе десятка книг и лауреате целого ряда премий были бы уместны и Верстаковские чтения. Ради мотивации тех, кто миропонимание Верстакова обращает к своей судьбе.
К моему творчеству он относился скорее выборочно. Из моей первой книги, изданной в середине 90-х годов, он оценил мой образ времени – «безлюбье». 14 февраля 2024 года он ночным звонком отметил мой очерк «Афган в строках, лицах, пунктирах…», опубликованный в «Литературной газете». В нём он встретил знакомые имена. А об Афганистане, приходится об этом повторять и повторять, он помнил всегда. Его строки: «Прощай, Афганистан, которого мне жаль» и «И всё-таки по-доброму мы помним наш Афган» стали девизами встреч побывавших «за речкой».
Завершающую часть его земной жизни во многом предопределила смерть его жены – Ольги – яркой, цельной и непререкаемо совестливой. В этом смысле они стояли – рядом. Теперь стали ими навсегда. Звучит в памяти верстаковский вопрос: «А что нам терять кроме чести? Нам нечего больше терять…»
Он нам оставил не только символ Чести Офицера со времён «Галиции серой» в годы Первой мировой. А ещё поэтическую музыкальность и афористичность многих строк. Одна из них: «Нам не спуститься с перевала, который взяли мы вчера» – это не только об Афганистане и Чечне. Сегодня это о СВО: «Война становится привычкой./ Опять по кружкам спирт разлит. / Опять хохочет медсестричка / И режет сало замполит…»
Его дочь – Мария – продолжает дело отца. Исполняя его песни, она обретает и собственную интонацию, и узнаваемый репертуар. Возраст, время, но, прежде всего, гены – ей в подмогу.
Наш первый разговор в Шинданде Виктор завершил только что услышанным напутствием ооновского наблюдателя-мусульманина: Иншалла – Дай Бог! В него он верил.
