Дмитрий Воденников, поэт
Все они чего-то боялись. Сильно.
Вот Пушкин, как известно, боялся числа «13», было у него такое суеверие.
Не садился обедать, если гостей было тринадцать. Нет, конечно, не откланивался, не уезжал (что было бы забавно), просто хозяева быстро меняли состав гостей: могли срочно пригласить к столу домашнего гувернёра, дальнего родственника, дежурного адъютанта или даже приказать сесть обедать своему секретарю, чтобы «округлить» число до благополучных «14». Можно представить себе короткое воспоминание какого-нибудь гувернёра: «Как я обедал с Пушкиным. Повезло!»
Про давнее предсказание о белом человеке, белой голове и белой лошади мы все помним. А вот про его специальную фобию я узнал совсем недавно: говорят, очень боялся сломать длинный ноготь на мизинце. Чтобы уберечь его во время сна, он даже надевал специальный напёрсток. Пушкин-напёрсточник.
Судьба, конечно, его за это дразнила. Венчание с Гончаровой, церковь, свечи, все смотрят, рядом стоит эта невероятная красавица, вот они начинают идти вокруг аналоя, и вдруг – бах (он сам случайно задел) – падает крест, падает Евангелие. Тяжёлая кожаная книга, соприкоснувшись с полом, издаёт сильный хлопок, крест – звон. Этот двойной звук в храмовой тишине легко себе представить. И тут же гаснет свеча в его руке. Как будто кто-то невидимый дунул сверху. И кольцо, золотое обручальное кольцо соскальзывает с пальца и со звоном катится по плитам. Хлопок, звон, тонкий металлический перекат по полу. У любого бы сердце оборвалось. Оборвалось и у него. Наверное, подумал: «Это конец».
Но и Гоголь в своих страхах от Пушкина не отстаёт. Боялся грозы, улиток, слизней и с опаской относился к незнакомым людям. Судьба и ему подсунет гадкий подарок в конце его жизни – под нос. Чтоб якобы оттянуть кровь от мозга, ему ставят пиявки. Глупейшая процедура, предсмертное издевательство над больным. Гоголь плакал: «Снимите пиявки, поднимите пиявки, сотрите их с моего носа!» Так они ещё и руки ему держали. Эскулапы. Никому не понять чужую фобию.
Про его страх быть похороненным заживо тоже нет смысла говорить: всем известно. Но какая же это изматывающая жизнь: за десять лет не лечь в постель, спать в кровати сидя. Никому не понять чужого страха, никому чужой страх не отогнать.
Или вот бедный Маяковский. Двухметровый рост, красавец, трибун. Но отец Маяковского умер от сепсиса, когда случайно укололся булавкой при сшивании бумаг (при сшивании бумаг: бумага – это же дело поэта). Такая глупая смерть от незначительной раны произвела на Маяковского, как мы знаем, неизгладимое впечатление. С тех пор он не прикасается к дверным ручкам в общественных местах, часто носит перчатки, а в кармане держит кусок мыла. Не хотел стать спящим красавцем.
(Кусок мыла в кармане. Какое оно, интересно, было? Душистое, розового цвета? Поискал, нет: обычное, качественное туалетное мыло кускового формата, лежало в дорожной мыльнице. Для его фобии душистые, дамские сорта не подходили – ему требовалось надёжное средство для тотальной дезинфекции.)
Тарковский когда-то написал:
Предчувствиям не верю, и примет
Я не боюсь.
А вот они боялись.
