Александр Шпагин
В советском кино он первым сыграл Дьявола. И не какую-нибудь там его «ипостась» наподобие страшного колдуна или иного «злого гения», и не чёрта весёлого, прыгающего по экрану в шерсти, а самого настоящего Дьявола. Не безобразить пришедшего, а душу забирать у героя фильма. Произошло это аж в начале 70‑х – в одном из самых серых времён в нашем кинематографе и вообще в нашей культуре. Меж тем на этих руинах 60‑х возникали, клубились, прорывались какие-то совершенно новые поиски и новые темы, может, и симптоматичные, но не всем заметные. Никто не заметил и эту короткометражку Райтбурта «Математик и чёрт». На название не стоит обращать внимания – нет там никакого чёрта, да даже и Мефистофеля нет, того загадочного духа, что «творит добро, всему желая зла», – на экране самый настоящий Дьявол, хорошо упакованный, безмерно спокойный, очень умный и абсолютно уверенный в своих силах. Как ему и должно, он приходит искушать некоего математика, но не горячится, не играет, не выёживается, как его лукавые собратья, – нет, он мудр, он скорее грустит в великой скорби о несовершенстве мира сего, которое и вынужден поддерживать. В общем, к нему хочется прислушиваться – персонаж завораживает Иным Сознанием. И сыграл оного персонажа ещё малоизвестный актёр Александр Кайдановский.
…Нет, не только Дьяволом он вошёл на социалистический экран. Но ещё и медиумом-спиритом в «Анне Карениной» да несуществующим учёным из видения героя фантастической притчи «Таинственная стена» – представителем столь же несуществующего мира и несуществующего пространства.
К нам пришёл Человек-инферно. И привнёс то самое Иное Сознание. Принципиально Иное – и уж, во всяком случае, совершенно не советское.
Был у нас такой чешский фильм в прокате, – тоже, кстати, притча – «Вот придёт кот». Ну так вот он и пришёл – тот самый, что исключительно «ходит сам по себе», а потому и непонятно, чего от него можно ждать.
…А вот именно того самого и ждать – «хождения» в стиле «сам по себе». Новой харизмы. Новой парадигмы. Парадигмы программного выпадения из привычного коллективного тела – из обыденного советского сознания. Он воплощает сверхиндивидуализм. При абсолютной самодостаточности. Вот пришёл Кот.
И принёс с собой на экраны образы всех этих странных загадочных белогвардейских недобитков, пытавшихся начать своё отдельное существование после победы советской власти («Свой среди чужих, чужой среди своих», «Бриллианты для диктатуры пролетариата», «Пропавшая экспедиция»), а то и вполне современных художников или даже вроде бы обычных инженеров («Следствие ведут знатоки», «Моё дело»), но живущих исключительно по своим правилам, причём отнюдь не маргинальным, – нет, они свои собственные правила здесь пытались установить. Обратите внимание, как Кайдановский играл взрывы, конфликты: когда его герои пытались оправдаться или, скажем, резко наехать на кого-нибудь – да просто добиться своих целей, – они это проделывали всегда с лёгкой скользящей улыбочкой и со столь же скользящей интонацией. «Да что вы, дорогие, – как будто говорили они нам, – я тут вообще не при делах, и потому с меня всё слетает, как с гуся вода, просто я уверен в своём и только своём понимании мира, и не очень сильно меня смутит, даже если поставленных мною целей мне достигнуть не удастся». А практически никогда и не удавалось.
Но этот программный Эгоизм как способ Миропостижения совершенно завораживал. И все подсознательно начинали сочувствовать именно этим героям – они уводили в мир своего сознания на дудочке крысолова. И – вот парадокс – за ними идти хотелось.
…Может, и не такой уж большой актёр был Кайдановский, но кинематографичный стопроцентно. А главное – он идеально вписывался в поиски времени, своим новым героем вроде бы отдельную тропку торил, но она всё более разрасталась в широкую дорогу. Подобный герой оказался необходим этому времени.
Меж тем отдельность сего героя всё более оборачивалась выпадением из мира. Чем более герой в него входил, тем более тот его выталкивал. Итог – творческий кризис («Извините, пожалуйста»), ощущение духовного проигрыша («Сталкер»), муки совести («Факт»), смертельная болезнь («Рассказ неизвестного человека»). Наконец, круг завершился – ходящий сам по себе Кот в итоге сам по себе и прошёлся – мышеловку поставила перед ним его собственная жизнь, а он и не заметил, угодив в неё. Не углядел, сколь она была неизбежна на пути.
И – Кайдановский расстаётся со своими героями – уходит в режиссуру. И если первые его ленты «Простая смерть…» и «Гость» являют собою образцовую артхаусную, весьма унылую «тарковщину», то в «Жене керосинщика» он обнаруживает свой, абсолютно ни на что не похожий подход к реальности. Ну, конечно, и тут без помощи Дьявола не обошлось – подход к миру у автора далеко не божествен, более того, сей мир упоён хаосом распада. Невероятно сюрреалистичным, переполненным мрачной фантазией гротеском Кайдановский взрывал серую унылую пустоту периферийной жизни конца 40‑х, воплощённой им в фильме. Да, сие тоскливейшее пятилетие позднего сталинизма было уже принято показывать в мрачных красках, но то была обычная «чернуха», а режиссёр выбрал совершенно иной путь: жизнь в его провинциальном городке так и клубится, так и лезет наружу. Как будто пытается преодолеть полное отсутствие смыслов в жизни – и чем более пытается, тем более и напарывается на ещё больший маразм, сюр, бессмыслицу. Попытка любого прорыва здесь обращается в самопародию, выявляет свою ложность – да просто становится смешной, дикой. Если реальность выстраивается по вымороченным законам, – как будто говорит нам автор, – любое её преодоление, любое стремление к улучшению, пусть на микроуровне, неизбежно приведёт к пущему и вящему наращиванию тотального идиотизма. Перед нами Гойя, но не страшный, а ироничный, смачно живописующий Великую Помойку, а помойка ведь и вправду живописна. Автор позиционирует себя как Аристократ Гниения, Демиург Разложения. И над всем витает его новое Инферно – злая скользящая улыбочка Кота, да только не чеширского. Улыбочка, отделившаяся от её обладателя. Иногда переходящая в весёлый, осклабившийся оскал смерти.
По тем же принципам будет построен и его выдающийся сценарий про Ивана Грозного «Путешествие белого слона из Персии в Россию», к сожалению, не поставленный.
…В последние годы он как-то странно будет уходить в тень, и потому ранняя смерть его не покажется неожиданной. Растворится в своём загадочном пространстве одинокий человек, живший в огромной старинной комнате с чёрными стенами и потолком. Он, наверно, многого ещё не успеет создать, но при этом возникнет полное ощущение, что круг завершен.
Всё-таки игра с Инферно – опасная игра. Но смыслы – и серьёзные, и необходимые искусству – она порождает неизбежно. Ибо всё же подлинное искусство предполагает взгляд в бездну. Однако неудивительно, что и бездна однажды начинает всё более напряжённо и заинтересованно всматриваться в тебя.
