Михаил Кураев
II
В литературной критике, особенно в комментариях к популярным сочинениям, сплошь и рядом сообщается о прототипах, послуживших автору в создании персонажей его сочинения, о реальных событиях, послуживших автору в создании сюжета. История чиновника, мечтавшего купить ружьё и утопившего на утиной охоте предмет своей многолетней мечты, послужила, как известно, Гоголю в создании «Шинели». Могила женщины, бросившейся под поезд, на кладбище неподалёку от Ясной Поляны, разумеется, не обойдена вниманием пишущих об «Анне Карениной». И было бы величайшей нелепостью ожидать от писателя буквального изложения в своём сочинении запомнившегося автору жизненного случая.
Апологеты Сергея Довлатова со сдержанным ликованием сообщают: ему удалось «оторвать липкие щупальца реальности и воспарить». Куда «воспарить», читатель должен догадаться сам. Наверное, туда, «где жизнь, существенность и свет смиренно сходятся на нет», как писал предшественник Гоголя насмешник Александр Вельтман, подразумевая, надо думать, пустоту.
Существует множество способов освобождения, дистанцирования персонажа от прототипа, литературного сюжета от подсказавшего этот сюжет реального события и т.д.
Каждый автор волен менять имена, не придерживаться реальных мест действия, даже трактовать исторические фигуры сообразно исключительно своему представлению о лице, оставившем след в истории.
Читатель с пониманием относится к нетрадиционному изображению Кутузова и Наполеона в «Войне и мире», соответствующему представлению Толстого о месте личности в истории.
Интересно, как бы отозвались Наполеон и Кутузов, случись им прочитать «Войну и мир»?
А сколько случаев обид, смертельных обид вплоть до дуэлей и разрыва отношений между близкими людьми, когда приятель узнавал себя в сочинении друга в нелестном изображении?
Но вот вопрос: есть ли границы, за которыми реальность превращается в «фантастические неумеренности» как ответ на слишком «скудную действительность», как писал помянутый выше Николай Гаврилович Чернышевский?
В пору работы на «Ленфильме» мне пришлось на нескольких картинах познакомиться с «действительностью» милицейской службы, после чего меня уже трудно было провести на «детективной мякине». И вот встречаю в сценарном отделе бывшего следователя Р., преуспевшего в сочинениях книжек на криминальные сюжеты. Спрашиваю: зачем вы пишете неправду, вы же знаете, что на самом деле и т.д. Что слышу в ответ? «А как на самом деле – оно неинтересно».
Но мне-то, погружаясь в работу милиции, было всё интересно как раз потому, что не похоже на читанное и виденное в кино, и вдруг на тебе! – неинтересно.
Ну что ж, сочинитель в своём праве решать, что интересно, а что нет, так же, как читатель и зритель вправе сказать: «Опера эта была не похожа ни на что на свете, кроме как на другие оперы».
Можно привести множество утверждений права художника «преломлять» действительность, «управлять реальностью», предъявлять «авторское видение», и спорить здесь не о чем. Автор вправе интерпретировать события, имевшие место, по-своему интерпретировать значение и роль реальных лиц в реальных событиях, выбирать интонацию, стиль сообразно близкому автору жанру…
Интерпретация!
И в этом в высшей степени достойнейшем понятии вдруг слышится словечко «трёп», не знаю, включено ли оно в литературоведческие справочники.
Скорее всего, бытующий разговорный жанр, лёгкая безответственная болтовня, как правило, о людях, известных собеседникам, едва ли был удостоен серьёзного внимания, отнесённый к бытовым «украшениям» речи, как правило, в молодёжной среде: «стёб», «прикол», «хохма».
Университетов не кончавшие читатели и зрители обогатили эстетический словарь фундаментальными понятиями «туфта» и «лажа», обозначающими определённый способ творческого преображения реальности и претендующими стать «больше, чем реальность».
Как это выглядит?
Вот «публицистическая зарисовка» писателя П.А. Павленко с фронта, с поля сражения.
Смертельно ранен в атаке черноморский моряк.
«Бой уходил от него… За волной наступающих моряков бежали связисты и сапёры… А следом за ними бежал кинооператор. Умирающий окликнул его: «Сыми меня! – писатель для достоверности сохраняет простонародную речь. – Умру, так ничего и не выскажу. Сыми!»
«Есть снять!» – по-боевому отвечает фронтовой кинооператор и начинает «сымать».
«Он хотел быть услышанным. Пусть так и будет, как он хотел. Воля его священна, – пишет писатель, надо думать, при этом присутствовавший. Моряк прощается с боевыми друзьями и шлёт привет семье. – И его услышали!»
Стоп! Кто и как мог его услышать, если «сымали» ручной кинокамерой «Аймо» или её нашими модификациями, для синхронной записи звука не оборудованными? Других кинокамер у наших героических фронтовых операторов не было!
Из интервью для газеты «Русский репортёр» (2009 год), работавшего в осаждённом Севастополе Владислава Микоши:
«Камера тогда весила от 3 до 3,5 кг, к ней прилагались несколько запасных кассет по 500 г каждая – «бобышки», как называли их сами операторы. Одной бобышки хватало на одну минуту съёмки, поэтому аппарат всё время приходилось перезаряжать – в тёмном мешке, чтобы не засветить уже отснятые кадры».
Как быть с этой «публицистической зарисовкой»?
Преображённая реальность или «туфта»?
Писатель П. Павленко – трижды лауреат сталинских премий, автор сценария «Падение Берлина». С детства помню этот цветной художественный фильм, особенно его финал.
Рейхстаг повержен. Высоко в небе – белый четырёхмоторный самолёт. Но на просторное и пустынное взлётное поле садится белоснежный двухмоторный самолёт. (Мальчишки – приметливый народ!) Из белоснежного самолёта в белоснежном мундире с золотыми погонами генералиссимуса выходит т. Сталин. К нему со всех сторон устремляются несметные толпы благодарных узников из только что освобождённых концлагерей. И все бегут со своими флагами… Генералиссимус сдержанно, по-отцовски, чуть улыбается, понимая радость и освобождения, и встречи с ним, великим Сталиным.
Самолёты, один летит, другой садится. Подумаешь! В генералиссимусы т. Сталина возвели только летом 1945 года, когда узники концлагерей уже не бегали с флагами по просторным аэродромам… Да и прибыл т. Сталин в Берлин поездом…Какие мелочи! Сошедший с неба т. Сталин – это образ. Молитвенно-художественный образ! Это больше, чем жизнь, скажут понимающие в искусстве люди. Перед нами – художественная реальность…
А может быть, всё-таки «лажа», в смысле «туфта»?
Вот такой, как скажут эстеты, нарратив!
Такая, понимаешь, парадигма!
III
Итак, искусство и действительность.
В журнале «Огонёк», выходившем в конце 80‑х и начале 90‑х многомиллионными тиражами, я прочитал рассказ, а то и маленькую повесть, написанную с блеском на одном дыхании моим добрым знакомым Сергеем Довлатовым о своём старшем брате, с которым я был не то что знаком, а, как говорится, даже больше, чем знаком. Рассказ так и называется: «Мой старший брат».
В юные годы, глядя на Бориса и Сергея, впору было вспомнить предание, по которому в Эфиопии в незапамятные времена властью наделяли по избранию за рост и красоту. Думаю, что братья Довлатовы имели все основания претендовать в Эфиопии на самые высокие посты.
С Борисом мы учились на одном курсе, дружили, ссорились, снова дружили, бывали друг у друга дома, знакомили с жёнами, не потерялись и после института. Тогда же, уже на первом курсе, я познакомился и с Сергеем, заканчивавшим школу и сделавшим, по мнению его пронырливых и завистливых коллег, хорошо рассчитанную литературную карьеру в три прыжка: армия, Таллин, Америка.
Раз уж пришлось говорить об этом исключительно обаятельном человеке и замечательно талантливом писателе, скажу с глубоким убеждением: Сергей Довлатов и карьера, говоря словами классика, «две вещи несовместные». Во всех перипетиях своей стихийно сложившейся судьбы он сохранял верность призванию, верность русской литературе.
Я помню, как мы радовались, когда в журнале «Крокодил» (издание ЦК КПСС!) был напечатан, едва ли не впервые, его рассказ «Новая Голландия». Разумеется, многое из прочитанного впоследствии забыл, а этот рассказ помню, потому что радость была настоящая: «Теперь пойдёт!»
Это вам не газета «Смена» и не журнал «Искорка»!
И не пошло. Делающий карьеру из публикации в этаком издании уж мог бы извлечь изрядный прибыток, а Сергей Довлатов прибытка не извлёк, поскольку писал, как водится у настоящих писателей, для себя. При этом он не был, что называется, небожителем, жил на земле; работая в газете, писал, «как надо». Но в газете! Вот в своё время, кажется, Некрасов признался: «Из хлеба писал много дряни».
И у Довлатова было своё ясное понимание: где литература, а где нелитература[1].
Судьбе было угодно, чтобы мы встретились с Сергеем в Нью-Йорке в студии радио «Свобода» за месяц до его внезапной кончины. На мои слова, дескать, у тебя всё в порядке, приезжай, тебя на родине вовсю издают, читают, слушаем тебя по радио… и тут он вдруг с полной для меня неожиданностью признался: «Когда я умру, мне нечего оставить семье… Но будет просьба: уничтожить всё, что я написал и произнёс на радио «Свобода». Это мой позор».
Признаться, рад был услышанному, поскольку для писателя, остроумно придумавшего национальность «ленинградец», его патриотизм в отношении к «новой родине» мне временами казался избыточным.
Припомнили Некрасова, посмеялись.
IV
Вернувшись в Питер из Америки, где общался с Сергеем, я встретил Бориса.
И первый вопрос: «Рассказ обо мне читал?»
«Какой? Чей?»
«Сергея в «Огоньке».
Нашёл, читал и не верил своим глазам.
Борис, чьи тягостные перипетии биографии были мне известны, чьи родители на моих глазах спасались валидолом, стоя выслушивали долгий перечень краж, совершённых их сыном и моим другом; дважды судимый, спившийся, чья вторая жена покончила с собой самосожжением… обернулся в весёлом рассказе этаким лихим удальцом, на все руки молодцом!..
Сергея на суде не было, он был в это время в армии, точнее, во внутренних войсках, так впечатляюще описанных им в «Зоне».
Мне кажется, случись Сергею своими глазами видеть согнутых стыдом и горем Аркадия Иосифовича и Маргариту Степановну, родителей Бориса, едва ли суд в фельетонном изложении Сергея поразвлёк бы читающих. Так что о первой «ходке», говоря языком зоны, младший брат знал по рассказам знакомых и родни.
Причина второй «ходки», последовавшей через три года после освобождения от первой, была ужасной.
Бориса после тюрьмы лишь по ходатайству Юрия Павловича Германа приняли на «Ленфильм».
Перспективы перед человеком, творчески одарённым, открывались самые радужные. Но не прошло и трёх лет, как в киноэкспедиции в Сибири Борис пьяным сел за руль служебной машины, кажется, это был «зим», машина тяжёлая, помчался с хмельной компанией за выпивкой, добавить! и насмерть сбил молодого офицера на мотоцикле.
И снова – суд. И снова – срок, после которого вернуться в достойную жизнь уже не получилось.
Забавно, правда?
Борис, человек талантливый, незаурядный, растерявший всё и выкинутый на обочину жизни, предстал в рассказе брата удалым победительным ковбоем-плейбоем, не сходящим с доски почёта на свободе и посылающим охранников и надзирателей за водкой в пору пребывания за колючей проволокой.
Рассказ – сочинение художественное, и автор большинству персонажей, имеющих узнаваемых прототипов, дал вымышленные имена, и никаких претензий относительно сходства и несходства быть не может, но брат, старший брат Борис, назван своим именем и назван братом…
Горестная судьба доживавшего, как оказалось, последние месяцы жизни старшего брата предстала в сочинении яркого дарования младшего брата этакой разлюли-малиной…
А вот жанр такой!
«Театрализованная реальность» (А. Арьев)! Как в «Падении Берлина»?
Рассказ по-настоящему прикольный…
Борис к тому времени больной, безнадёжно спившийся, нищий, хоронить было не в чем, перебивавшийся случайными заработками, был до глубины души обижен, если не больше…
Никто не вправе предписывать автору, что он должен брать из реальной жизни, а чем пренебрегать, писать ли ему драму или комедию, но выставлять на обозрение самых близких в их прискорбных обстоятельствах вроде бы с библейских времён почиталось делом недобрым, предосудительным, вызывающим недоумение, а то и вгоняющим в оторопь.
V
Когда я читаю у Сергея Довлатова перелицованные ленфильмовские байки, когда он пишет о визите Фурцевой на «Ленфильм», которого никогда не было (!), когда в «порядке самокритики» (!) директор «Ленфильма» Киселёв признаёт ошибки фильма «Человек ниоткуда», снятого на «Мосфильме» Эльдаром Рязановым, коробит. Режиссёра «Карнавальной ночи» поименовать «Дунькой» с неблагозвучной фамилией? Глядишь, кто-нибудь и поверит. Да и вся история со сменившей фамилию «Дунькой», случившаяся на Большом худсовете «Ленфильма», естественно, без Фурцевой, по-ленфильмовски почти элегантна. Когда разгорячённый директор студии вспомнил злосчастную халтурщицу «Дуньку», ни загримировать, ни декорацию построить, ни звук записать не умевшую, он вовремя понял, что её фольклорную фамилию при дамах лучше не называть, и поименовал её «Смирновой». В ту же минуту не «кто-то из рядов», а остроумнейший директор 2‑го творческого объединения Марк Рысс тут же поинтересовался: «Простите, Илья Николаевич, Евдокия замуж вышла?» Худсовет взорвался хохотом, все знали неприличную «девичью» фамилию «Дуньки».
Поскольку я сидел в этот день рядом с Рыссом, достоверность гарантирую.
Не о пустяках ли речь?
Для меня – нет. «Ленфильм» не «Сайгон», не шалман, не подворотня.
Горестная судьба фильма наших московских коллег «Человек ниоткуда» (сценарий Леонида Зорина, не «Дуньки») сочинителю неинтересна, а скорее всего, и неизвестна: фильм был подвергнут уничтожающей критике самим членом Политбюро тов. М.А. Сусловым в 1961 году на XXII съезде партии, изъят из проката и «реабилитирован» лишь в 1988 году.
Сам Киселёв пришёл на «Ленфильм» в 1962 году.
Добивать задним числом поверженных начальством, да ещё и в Москве у нас считалось неприличным, и ничего подобного за тридцать лет работы на студии не случалось. Пересказывая на потеху читателю гулявшую по Питеру историю, бряцая неприличной фамилией «Дуньки», сам того не желая, сочинитель походя «приложил» и студию, и её едва ли не лучшего директора.
Так уж случилось, что, работая редактором на трёх фильмах Герберта Морицевича Раппапорта, я был удостоен его расположения.
«Если бы у меня были такие же отношения с сыном», – однажды произнёс этот необычайно сдержанный человек. Естественно, когда Герберт Морицевич предстаёт перед читателями героем плоского эстрадного анекдота, впадаю в оторопь…
Итак, в Ленинград приехал «друг молодости» Раппапорта американский кинорежиссёр Майлстоун. «Когда-то они жили в Германии. Затем пришёл к власти Гитлер. Мильштейн (Мильстоун) эмигрировал в Америку. Раппапорт – в СССР».
«Друг молодости» эмигрировал в Америку из Германии в 1914 году. А его «друг молодости Раппапорт» родился в Вене в 1908 году, а эмигрировал из Америки в СССР в 1936 году.
И вот «друзья молодости» наконец встретились: «Пошли в кафе. Сидят беседуют».
Американский режиссёр, дважды удостоенный Оскара, жалуется на свою трудную жизнь.
«А у меня как раз всё хорошо, – рассказывает Раппапорт. – Последнему фильму дали высшую категорию. Лето провёл в Доме творчества. У меня «Жигули». Занял очередь (!) на кооператив…»
Откуда было знать Сергею Довлатову, хотя это и не было секретом, что приехавший в 1936 году в СССР Герберт Морицевич Раппапорт получил в ленфильмовском доме напротив студии такую же квартиру, как Козинцев, Трауберг, Эрмлер и другие мастера, квартиру с комнатой для прислуги при кухне. Герберт Морицевич привёз с собой из Америки авто! И получил для него место в гараже во дворе дома…
Какие «жигули»? Какая очередь на кооператив?
Байка, унизительная для дорогого моей памяти, и не только моей, человека.
Зачем представлять великолепного мастера, человека европейской культуры, классика отечественного кино тщедушным советским обывателем?
Это тоже по праву художника, воспарившего над реальностью?
Судьба народного артиста, трижды(!) лауреата Сталинской премии Герберта Морицевича похожа на полёт на «американских горках», кстати, в Америке этот аттракцион именуется «русские горки». И каково читать о том, как этот европейски образованный (Венская консерватория!), ученик Пабста, снимавший во Франции Шаляпина в «Дон-Кихоте» (!), слава «Ленфильма» («Музыкальная история»!), похваляется, как приехавший из столицы в Жмеринку преуспевший провинциал: «всё хорошо», вот «жигули» и очередь в кооперативе…
Зачем же так, ему и при жизни досталось немало унижений…
Всякая литературная материя делится на три сферы:
- То, что автор хотел выразить.
- То, что он сумел выразить.
-
То, что он выразил, сам того не желая…
С. Довлатов. «Соло на IBM». Нью-Йорк, 1979–1990
Если автор позволяет себе подобные небрежности в «истории кино», в истории памятного кинематографистам очередного травматического вторжения «директивных органов» в творчество, то что же ожидать от рассказа о работе своего старшего брата на «Ленфильме»?
Речь опять же идёт не об «исторической достоверности», но зачем же для потехи писать нелепости?
Среди множества профессий, коими в одночасье овладел его брат (едва после первой отсидки переступивший порог киностудии), и «лаборант», и «диспетчер», а ещё и какой-то «старший диспетчер», и замдиректора съёмочной группы…
Люди, знакомившиеся с кинопроизводством не только в студийном буфете, разве что улыбнутся.
Читая у Сергея «про кино», вспомнил рассказ Арк. Аверченко о газете, где в военной сводке писали: «Немцы стреляли из блиндажей, пуская их в них». И такое, оказывается, бывает авторское видение в одном случае – военных действий, в другом – жизни на реальной киностудии, где «шестнадцать старых коммунистов «Ленфильма» готовы были дать рекомендацию в партию» вчерашнему уголовнику, по блату принятому на студию.
Смешно? Прикольно?
А может ли что-нибудь воспрепятствовать «авторскому видению» своего многострадального брата, дважды сидевшего по уголовным статьям, этаким лихим, неукротимым, победительным?
Но и Борис, и Раппапорт, и даже директор «Ленфильма» Киселёв уже персонажи, и, стало быть, во власти автора?
Персонажи намного выше своего творца. Хотя бы уже потому, что не он ими распоряжается. Наоборот – они им командуют.
С. Довлатов. «Соло на IBM». Нью-Йорк, 1979–1990
Наблюдение совершенно справедливое. Стоит вспомнить знаменательное признание Пушкина в одном из писем: «Представь, какую штуку выкинула моя Татьяна. Она вышла замуж. Этого я от неё не ожидал».
У великих писателей герои получаются настолько реальными, что, кажется, начинают жить своей жизнью… Вот и проза Довлатова, как нам объяснили, «убедительнее самой жизни».
А реальная жизнь Бориса Довлатова, изголодавшегося по настоящей работе, на «Ленфильме» складывалась не на шутку замечательно.
Талант, завидная работоспособность, умение располагать к себе людей – всё это было по достоинству оценено проницательным режиссёром Виктором Трегубовичем, пригласившим Бориса в съёмочную группу «На войне как на войне», ещё не зная, на что годится этот обаятельный парень «с трудной биографией». Есть в съёмочной группе такая должность – второй режиссёр, «начальник штаба», организатор съёмочной площадки. Именно эту роль доверил Трегубович Довлатову, поработавшему до этого ассистентом лишь на одной картине. И Борис блестяще справился с этой ролью, а ещё, как актёр эпизода, и с ролью адъютанта командира полка.
Неужели Сергей не видел фильма «На войне как на войне»?
Не видел старшего брата в шлемофоне на броне танка рядом с Михаилом Глузским!?
Не видел в титрах: «Режиссёр Б. Довлатов»?
Трегубович взял Бориса «вторым» и на следующую картину, на двухсерийную «Даурию»…
Какие «лаборанты», какие «диспетчеры»? Режиссёр!
Но «как по правде» неинтересно?
Старший брат после позорных злоключений – на коне! Даже на танке!..
Подумаешь! Кому это интересно?
Продолжение в следующем номере
[1]
Я был удостоен близких отношений с Виктором Петровичем Астафьевым. Частенько нам случалось спорить. Однажды, забывшись, я выпалил: «А зачем же ты здесь наврал?!» И услышал в ответ: «Миша, всё, что я мог, наврал в «Чусовом рабочем».
Кураев Михаил