Михаил Кураев
Но что мне делать с той глубокой горечью, обидой, оставшимися в моей памяти после последней встречи с Борисом, жить ему оставалось пару месяцев.
Бориса его портрет в исполнении младшего брата, пребывавшего в это время в сравнительном американском благополучии, огорчил до крайности. Возвещение о том, что он был на «Ленфильме» «лаборантом и диспетчером», чести ему не добавит, а весело выметать за порог на весь свет горестную биографию своего старшего брата доброе ли дело?..
Кстати. Меня давно смущала поговорка: сор из избы не метут.
Почему? Копить сор в избе?
Всё оказалось просто. Пословица укоренилась в усечённом виде и потеряла, фактически утратила смысл.
«Сор из избы к чужому забору не метут!»
Вот как было сказано в назидание излишне болтливым. Совсем другое дело.
К слову, в усечённом виде потеряло смысл и латинское присловье: «О мёртвых хорошо или ничего…»
«О мёртвых хорошо или ничего, кроме правды».
Кроме правды!
VI
Все мы, как говорят в кино: «Уходящая натура».
Как её сберечь?
Да уж не так, чтобы она сама себя не узнала.
А может быть, и беречь не надо?
Пусть всё будет так, «как мы опишем»?
С первых же строк рассказа «Мой старший брат» я начал спотыкаться, читая о людях, мне известных, необязательную, скажем так, неправду или фантазию.
Мать Бориса – яркая, талантливая, покоряла своим умом и энергией. Я вспоминаю её чистую красивую русскую речь, и меткую, и с крупицей «соли»… Она умела пробуждать литературные способности и взращивать писателей.
«Известный литературный редактор». И всё? Ну что уж так…
В разговорах со мной Маргарита Степановна с горечью говорила, как её огорчают лёгкий успех сына, поверхностность знаний, неразборчивость в приятельстве.
Маргарита Степановна была центром довлатовского клана в Ленинграде; она несла в себе то, что можно назвать ленинградским стилем.
Когда я спросил Дмитрия Сергеевича Лихачёва, есть ли «ленинградский стиль», он живо отозвался: да, конечно, и сказал, что в первую очередь носителями этого стиля были женщины. «Я обязательно должен об этом написать», – сказал Дмитрий Сергеевич, на дворе был конец лета, последнего его лета.
Когда у Маргариты Степановны заводились денежки, как она называла «подкожные», она приводила Бориса и меня с «нашими Кирами» в «Квисисану» на Невском, переименованную после войны в кафе «Театральное». Борина Кира стала его женой. Моя Кира моей женой не стала. До похмельного «Сайгона», где тусовались, гудели и оттягивались, где стояли за правду и свободу ещё не признанные гении, была одна остановка троллейбуса и бесконечная дистанция до «Квисисаны», где, может быть, в загульную пору коротенького «серебряного века» и «гудели», и «оттягивались», то в наши дни Маргарита Степановна приводила нас туда как в музей модерна. Мы приходили днём, а вечерами здесь играл квартет из музыкантов Мариинского театра.
Маргарите Степановне, как я понимаю, было важно дать почувствовать «ленинградский стиль», стиль непоказной интеллигентности, сдержанности, хорошего вкуса. О том, что в переводе с итальянского Quisisana буквально переводится как «здесь поправляются», мы не догадались спросить.
Чёрного крыла короткая причёска, красивое, без единой морщинки лицо, смуглое, с тенью загара даже зимой. Твёрдая походка легко несла плотное тело без излишеств. Мне казалось, что так ходила Анна Аркадьевна Каренина. И говорить умела коротко и метко, без мусорных и модных словечек…
Такой она была в обиходе с нами, в редакции, в критике.
Помню, как она остроумно и элегантно в рецензии «Академический детектив» смыла случайное пятно в репертуаре Александринского театра, поставившего коммерческую дешёвку – спектакль «Кукла Элеоноры Барк».
А то, что она была душой и организатором альманаха «Молодой Ленинград», открывшего дорогу молодой писательской поросли начала 60‑х…
Скажу только – человек яркий, завораживающий, а то получается что-то вроде характеристики «для выезда за границу».
И Борю она любила безмерно.
VII
Муж Маргариты Степановны, считавшийся отцом Бориса, Аркадий Иосифович Аптекман, по-семейному Аптечка, не помню, чтобы заведовал госпиталем, как пишет Сергей, а вот Домом кино, было время, заведовал, служил во флотской газете, был литературным секретарём Ольги Форш.
Он ходил в морском кителе без погон и морской фуражке как бы для оправдания кителя. Жили небогато. Китель, если менять подворотнички, заменял рубашки. Помню его перебирающим в кошельке рубли, других купюр не помню. Он был немногословен, тих, помню и его «тихий» юмор: «Я спокоен за своего сына, только когда он в тюрьме». И не забуду этого славного интеллигентного человека, с достоинством принявшего роль мужа красивой, сильной, жизнелюбивой женщины.
У него была своеобразная походка, и, хотя он был выше среднего роста, не ступал, а только касался земли, стараясь, как мне казалось, принести ей как можно меньше беспокойства.
В последние годы мы встречались, как правило, на Невском или в его ближних окрестностях. Аркадий Иосифович с отеческим вниманием интересовался моими делами, сетовал на «очередные Борины сюрпризы», а перед прощанием говорил о своей скорой смерти.
Жизнь придумывает нешуточные сюжеты.
Мне позвонила днём на студию жена Бориса Алёна, вторая жена, и сказала, что только что скончалась Маргарита Степановна, никогда не жаловавшаяся на здоровье. Не помню, чтобы она когда-нибудь говорила о смерти. А через день умер Аркадий Иосифович…
На похоронах родителей Бориса не было, отбывал второй срок где-то на полуострове Тазовском.
Был Сергей. Пришёл и Валентин Пикуль, чей «Океанский патруль» только что не переписала Маргарита Степановна и выпустила в свет; вполне в традиции петербургской редакторской практики. Салтыков-Щедрин как редактор «Отечественных записок» не считал для себя зазорным переписать сочинение, обещающее появление нового литературного имени.
Мы шли с Сергеем с Охтинского кладбища, говорили о Борисе, каково-то ему там получить горестные вести.
VIII
Со школьных времён Серёжа был влюблён в своего старшего брата, что называется, ходил за ним хвостиком. Подражал даже манере говорить, глотая слюну.
Боря нарисовал акварелью корову на лугу, и Серёжа тут же покупает акварельные краски… Боря вставляет лист бумаги в мамину портативную «Олимпию» и выстукивает: «Солнечная сторона улицы. Повесть». Не заглянув ли через плечо старшего брата на лист с приманчивым заглавием, родился писатель Сергей Довлатов?
Как повелось в преданиях о героях, они, начиная с Геракла, рождались не от мужей своих матерей. Реальным отцом своего старшего брата Сергей Довлатов, тоже по преданию, называет «заместителя Кирова» Александра Угарова.
Было, не было, но в жанре героического сказания годится.
При Кирове Угаров был редактором «Ленинградской правды», был вторым секретарём Ленинградского горкома ВКП(б), а с февраля 1938 года – 1‑й секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б). Если память мне не изменяет, Борис родился в конце декабря 1938 года, когда Угаров уже десять месяцев был в Москве… Так что лихой поход Серёжиной мамы к Угарову в Смольный с сообщением о рождении Бори, после чего «обкомовская челядь строем понесла в родильный дом цветы и фрукты», скорее всего, очередной прикол… «Мать решила снова поехать в обком. Добиться приёма ей не удалось. И не потому, что Угаров зазнался. Скорее наоборот. За эти дни счастливого папашу арестовали как врага народа».
Но Угарова уже давно не было в Ленинграде, и арестовали его в Москве, где он сменил Хрущёва на посту 1‑го секретаря МК и МГК ВКП(б). Где ж тут взяться «обкомовской челяди»?!
Кто-то говорил:
«Точность – лучший заменитель гения».
Это сказано обо мне.
С. Довлатов. «Соло на IBM». Нью-Йорк, 1979–1990
Боже мой! Да какая разница, когда был Угаров в Ленинграде, каким он был секретарём, когда был расстрелян!..
Перед нами сказание, или инТРЁПритация, кому как угодно.
Воспарение над реальностью!
Нет, я решительно чувствую себя старым лысым бухгалтером с сатиновыми нарукавниками и в засаленном пиджачке, пришедшим на звонкоголосый карнавал с тетрадочкой для подсчёта расходов на карнавальные костюмы, бумажные цветы в одной графе, живые – в другой.
Вот и я, наверное, выгляжу так же; растерзанную, повывернутую, перекроенную младшим братом на потеху римской толпе историю моего бывшего друга я, почти не напрягая память, неведомо для чего пытаюсь привести в порядок, а может быть, в меру сил пытаюсь вернуть ей достоинство подлинной жизни?
Зачем?
IХ
Для меня люди и события, связанные со старшим братом писателя, – это часть и моей судьбы. Тем более что храню о многих благодарную память, а всякое воспоминание о старшем брате Сергея Довлатова отзывается непреходящей печалью. Разумеется, я пытаюсь объяснить, почему именно так отбирает одно, выкидывает другое, присочиняет третье к объявленному портрету своего старшего брата его младший брат.
Так надо. Так хочет автор. И супротив его воли…
А есть у этого отбора, у этой «воли» почва?
Ответ, как мне кажется, я нашёл (опять!) у Толстого в «Анне Карениной»; оказывается, жизнь не так разнообразна: даже в меняющемся обществе, в меняющиеся времена «сорта» людей сохраняются.
Классики далеко видят.
Вот привычная для Вронского «среда обитания»: «В его петербургском мире все люди разделялись на два совершенно противоположных сорта. Один – низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которой он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине – стыдливою, мужчине – мужественным, воздержанным и твёрдым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги – и разные тому подобные глупости. Это был сорт людей старомодных и смешных. Но был другой сорт людей, настоящих, к которому они все принадлежали, в котором надо быть, главное, элегантным, красивым, великодушным, смелым, весёлым, отдаваться всякой страсти не краснея и над всем остальным смеяться».
Эхом о том же через полвека отзывается Мариенгоф: «Можно подумать, что верность, благодарность и сердечность, то есть чувства, в какой-то мере оправдывающие человеческое существование, свойственны по преимуществу глупцам». (Роман «Екатерина»).
Наследники «настоящих» боялись «раствориться» в ненавистном государстве и растворялись в водке, самовосхищении и стремлении любой ценой вступить в Союз советских писателей.
В художественном фильме «Довлатов», на мой вкус, очень удачно представившем облик и стиль жизни Сергея, меня удивила очевидная несообразность. Сквозным сюжетом проходит желание героя вступить в Союз советских писателей. Для чего? Чтобы его наконец стали печатать.
Но в Союз советских писателей принимали только за опубликованные сочинения, свидетельствовавшие профессиональные достоинства автора. Принимали только по публикациям, даже лауреата Ленинской премии по литературе Леонида Ильича Брежнева.
Герой фильма почему-то не знает об этом. Наверное, и большинство зрителей об этом не знает, но что мешало авторам фильма узнать об этом?
Вот в последнем кадре и сидит поверженный герой на полу в углу комнаты, как на замечательной фотографии Нины Аловерт, и недоумевает: почему меня не принимают в Союз советских писателей?
X
Пьяный за рулём насмерть сбил молодого офицера, отца двоих девочек…
Младший брат потрясён: «Ты убил человека!»
«Офицеры созданы, чтобы погибать…»
Это Борины слова. Правда, остроумно?
В стиле людей «настоящих».
Ну что ж, «настоящие» люди вправе иметь и настоящую литературу.
Я не был на втором суде над Борисом, думаю, что не был и Сергей. Хорошо помню, что общественным защитником от «Ленфильма» летал в Читу на суд народный артист Павел Петрович Кадочников, сумевший выхлопотать приговор «ниже нижнего предела», всего три года.
Оставлю без комментариев рассказ бывшего охранника Довлатова о том, как они с Борисом ездили по ленинградским узилищам, выбирая, где было бы комфортнее скоротать новый срок.
К несчастью, я почти двадцать лет прослужил в Комиссии по помилованию и неплохо знаю и городские тюрьмы, и лагеря ближних окрестностей.
Если Борису присудили «строгий режим», он никак не мог отбывать срок в Обухово, где сидят «первоходки» и больше половины «по наркоте»: поставщики, перекупщики, закладчики.
По рассказам Сергея, Борис гонял охранников за водкой и выговаривал, если заказ не был исполнен к часу свидания с женой, дочкой и матерью.
Забавно, правда, охранники бегают для любимого зэка за водкой?
По рассказам самого Бориса, он был в лагере лицом, приближённым к охране, ему поручали, например, стирать простыни после весёлых ночей вертухаев. Такая вот привилегия.
Вспоминал, едва сдерживая слёзы.
Думаю, рассказывал о своей «дружбе» с охранниками Борис не только мне.
Интересно, Сергей признался, что, пока служил в охране, почитал удел заключённых и охранников почти равным – и те, и другие в неволе. Лишь проведя несколько дней (!) в Каляевской тюрьме в качестве заключённого, понял своё заблуждение на этот счёт.
ХI
Достойной мемориальной доски на школе, как считает автор повествования «Мой старший брат», стала дикая выходка десятиклассника Бориса: он пописал из окна на директора школы.
Было это или не было, но в карнавальном контексте почему бы и не быть.
На вопрос Сергея, зачем он это сделал, Борис ответил: «Я сделал то, о чём мечтает каждый школьник. Увидев Легавого (кличка директора. – М.К.), я понял – сейчас или никогда! Я сделаю это!.. Или перестану себя уважать…»
Если Борис был в 10‑м классе, стало быть, это был первый год соединения мужских и женских школ в Ленинграде.
То ли брат, то ли персонаж, одноимённый старшему брату, добивается самоуважения, попирая стыд и срам, но вот и автор почти любуется своим героем и прочит мемориальную доску на школе в память о столь знаменательном событии.
Прикольно?
По правде, как я думаю, за такой подвиг самоуважения дали бы 15 суток, а уж из школы вышибли за милую душу, но! по правде неинтересно, неприкольно.
«Затем Борис поступил в театральный институт…»
Но это будет лишь через год, а сразу после школы Борис попытался поступить в политехнический, не прошёл, хотя его двойник в рассказе не золотой медалист только из-за выходки, стяжавшей ему в глазах младшего брата славу, а в собственных глазах – самоуважение.
Целый год Борис перебивался на разных работах. Он не без удовольствия рассказывал, как служил даже в похоронном агентстве, которое было неподалёку от его дома. Я помню это преддверие в мир лучший в полуподвале на Владимирском проспекте с привлекательными венками в пыльных окнах на уровне тротуара.
Наверное, острые ощущения подстёгивали Бориса, как впоследствии водка.
ХII
Мы познакомились на вступительных экзаменах. Написали рецензии, прошли коллоквиум.
Борис был в основном списке допущенных к общеобразовательным экзаменам, а я – в конце списка в качестве кандидата.
На курс набирали раз в два года пятнадцать человек.
Невероятное напряжение, ни с чем не сравнимое, даже во сне снятся экзамены; состояние, наверное, как в казино или на скачках, где ставка – будущая жизнь.
Вижу, в проходном зале первого этажа с двумя нелепыми колоннами посередине сидит и давит на педали старенькой фисгармонии красивый смуглый парень, спокойно и не очень уверенно подбирающий мелодию из «Порги и Бесс», только что всколыхнувшей Ленинград.
Странное дело, мы не чувствовали себя конкурентами. Девушка из Узбекистана, отчислят после первого курса, носилась с кличем: «Немирович… как его?» Казалось, что только если мы соединим все наши знания вместе, может быть, кому-то и удастся поступить.
Подошёл к невозмутимому «товарищу в борьбе»: «Чего гудишь? Оставь в покое эту гармошку. Сейчас будет консультация, надо какие-то вопросы придумать, чтобы заметили, запомнили…»
Борис был невозмутим, а ответ на мой призыв поумничать меня поразил: «Что ты дёргаешься, кроме нас с тобой принимать некого… Посмотри список. Аннакурдова. Пурлиева. Казубеков. Насыров. Максимов… Я поинтересовался, якут. Какие-то Земель, Хамармер, Каменир – без определения пола. Бредов-Бродский. Этот, наверное, по направлению из Одесской оперетты… Какой-то Палечек, надо думать, вовсе чех…» И всё это, не отрывая глаз от облезлого инструмента, под гудение запавшей клавиши.
То, что фамилии Довлатов и Кураев в известном смысле тоже небезупречны, как бы не в счёт.
Нет, с таким человеком не то что в разведку, с таким можно отправляться в плавание хоть на «Титанике».
Я впервые, впрочем, в ещё недолгой жизни встретил человека с таким открытым чувством превосходства над другими, превосходства ещё ничем не подтверждённого, ни обширностью знания, ни глубиной суждений, ни музыкальным, в конце концов, талантом, судя по упражнениям на фисгармонии. И всё равно этот человек излучал обаяние, а своей армяно-еврейского колорита внешностью и непринуждённостью манер, даже этой же самоуверенностью, просто притягивал к себе людей.
Уверенность Бориса, насколько я помню, мне не передалась, но вот это «кроме нас с тобой» стало первыми словами долгого дружества.
Как вскоре неожиданно признался мне Борис, ему в эти дни было не до экзаменов, у него вспыхнул роман, увлёкся и… выдержал экзамен, позволяющий именоваться мужчиной в полном смысле слова. На четвёртом курсе эта первая в его жизни женщина станет его женой. А на пятом курсе на занятиях по английскому почему-то в гримёрном классе со столами, уставленными зеркалами, он расскажет мне, какое необыкновенное чувство испытал, купая свою дочь. «Если бы ты знал, как она пахнет!..»
Ничего подобного ни испытать, ни сказать не мог персонаж Сергея Довлатова, поименованный его братом. Потому и выкинуты из биографии героя первая женитьба его прототипа и уж совершенно не прикольное рождение Ксюши в законном браке.
Зато герой Сергея Довлатова из рассказа «Мой старший брат» в институтскую пору «был секретарём комсомольской организации, а также – донором, редактором стенной газеты и вратарём», чем отличался опять же от своего прототипа, который не был ни донором, ни редактором стенной газеты, ни вратарём. А секретарём комсомольской организации, если по правде, был я.
Помню, как будущая жена Бориса, женщина изящная, умеренно кокетливая, притягательная, кстати, генеральская дочь, что огорчало Маргариту Степановну, как-то спросила меня при Борисе: «Мифа (она так предпочитала меня именовать), вам не скучно быть таким правильным?» Как ответил, уже не помню, но ответил тупо, как и полагается правильному человеку. Не стану же я ей рассказывать, как в белые ночи, готовясь к очередному экзамену, мы угоняли «Победу» её брата (ключи добывал Борис) и доезжали с Владимирского аж до Кировских островов. Водить машину умел только я, хотя прав ещё не было. Водил «правильно и скучно», если нас ни разу не остановили скучающие белой ночью менты.
Окончание в следующем номере
Кураев Михаил