Приторной музыки пунш

* * *
Ты помнишь? Был дождями скован год,
но мы с тобой не ведали забот,
и не от чего было нам беречься,
дрожала нежность в утренних словах,
от кладбища до остывавшей речки
ромашки свет несли на головах.
И мы лежали на спине реки,
нетронутые божьи поплавки.
И жёлтой нитью солнце мелко-мелко
сшивало тело, воду. А стежки
касались камышей и водомерки,
считавшей в полудреме башмаки.
Заботы ожидали впереди.
Орешник рядом с кладбищем был дик,
он наступал на крайние могилы.
Туда, где тень росла день ото дня,
то белка за конфетой заходила, то ребятня.


* * *
И вдруг у плиты непривычно
расплачешься – слёзный прибой –
над незагоревшейся спичкой,
имея в виду – над собой,
над чем-то неисповедимым.
Отправишься сделать глоток
фабричного едкого дыма,
забившего юго-восток.
Нырнёшь под навес ресторана,
где приторной музыки пунш
тапёр проливает на раны
за столики загнанных душ,
и дождь наступает на стёкла
под парусом алых портьер
с решительностью Фемистокла,
ведущего двести триер.
Обмеришь крылечко по-свойски,
пока, оставляя следы,
повсюду бесчинствует войско,
весеннее войско воды.
Вернёшься, потянешь усталость
в кровать на окраине, где
визгливо играют составы
на нервах глухой РЖД.
И свет уже ходит по краю
намокнувших крыш. И видней,
что лучшее не за горами,
но тонкая спичка сгорает,
и ты догораешь за ней.