Прости меня

Анна Матвеева

Денис Драгунский. Жизнь Дениса Кораблёва: Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями.

– М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026. – 506 с.– 4000 экз.

Не так давно судьба свела меня с очень пожилым и очень необычным джентльменом. Мы сидели рядом за ужином – и ни к чему не обязывающая застольная беседа перешла вдруг в увлекательный рассказ, перемежаемый моими краткими вопросами и уточнениями.

– Да вам надо мемуары писать! – вполне искренне воскликнула я, потому что джентльмену довелось повидать на своём веку столько, сколько будет впору сотне обычных людей. Но мой собеседник лишь покачал головой:

– Мемуары можно писать только в том случае, если ты на протяжении всей своей жизни вёл более-менее подробные дневники. А так… многое забывается, многое вспоминается не так.

С этим доводом трудно спорить. Скорее всего, и успех увлекательной дилогии Николая Цискаридзе тоже был отчасти обеспечен привычкой автора записывать каждый вечер в дневнике события дня: какую партию станцевал, кто что сказал, чем сердце успокоилось. И новая, поразительно искренняя – до полной беззащитности! – книга Дениса Драгунского тоже, вполне возможно, основана на каких-то записях, сделанных давным-давно. Иначе просто быть не может – ну вот спроси меня, что я делала пятнадцать лет назад, я вспомню с большим трудом, а у Драгунского события куда более давние описаны так, будто он по-быстрому сгонял туда на машине времени и пишет теперь по свежим следам. И не только события, люди, чувства, но и сам антураж времени – ушедшей эпохи, по которой помимо своей воли тоскуют даже те, кто её проклинает.

«О, эти запахи семидесятых!

Запах свежего чёрного хлеба. Кисловатый дух ржаного, мягкий и глубокий – орловского, уютный и нежный – круглого обдирного. Запах свежего огурца, пупырчатого, с крупными семечками внутри. Запах рыночного (купленного не в магазине, а на рынке, у колхозников) подсолнечного масла.

Горчичный запах нового костюма. Запах постельного белья, которое сушили во дворе на морозе. Запах нафталина весной и осенью, когда вынимают или прячут зимние вещи. Запах сухой апельсиновой корки –вместо нафталина. Запах толстой мелованной бумаги – альбом репродукций, подарок на день рождения».

Драгунский рассказывает о годах учёбы на филфаке МГУ, о легендарных и не очень учёных, о своих интересах, химерах, друзьях, романах, о своей семье. Но прежде всего его рассказ – о времени, выпавшем автору в лотерее под названием «жизнь». Конец шестидесятых – начало семидесятых – любопытная эпоха, но Драгунский далёк от того, чтобы её романтизировать. Весь идиотизм того времени – с двойными стандартами и фигами в кармане – здесь как на ладони. Но при этом там было так много прекрасного – и не только потому, что это время юности, прекрасное по определению. «Боже, какие мы были умные!» – повторяет Денис Викторович с известной долей иронии, но ведь и вправду были умные, с такими-то интересами, воспитателями, учителями! Драгунский, – филолог-классик, – собирался корпеть над греческими и славянскими рукописями всю свою жизнь, но у судьбы были на него другие планы – и ему не подписали характеристику в аспирантуру.

«Проклятый пятый пункт!

Выяснилось, что все мои факультетские заслуги не имеют никакого значения на фоне пятого пункта и неудачного места рождения моего папы».

Папа – всем известный детский писатель Виктор Драгунский – упоминается во второй книге реже, чем в первой («Подлинная жизнь Дениса Кораблёва»), и это понятно – здесь история не детства, а юности, взросления. Но тень его легла, конечно, на всю жизнь Дениса Викторовича – и он по сей день из неё, думается, не вышел. Это очень непросто, когда тебя даже не ежедневно, а ежечасно сравнивают с отцом, слава которого лишь выросла с годами, набежавшими после смерти. Непросто и как человеку, и особенно как писателю. Тем более интересна и достойна всяческого уважения интонация, которую взрослый «Дениска» нашёл для своих мемуаров. Это, между прочим, самое трудное – найти и выдержать верную интонацию, когда рассказываешь не о вымышленных (пусть даже отчасти) персонажах, а о своих родных и близких людях. У Драгунского нет никакого обожествления отца или матери, но нет и отстранённого холодного анализа. О чём бы он ни рассказывал, он придерживается фактов, уважает (или пытается уважать) чужую точку зрения и чужой способ жить. И при этом не скрывает своей чуточку грустной любви к близким – живым, уязвимым, порой несчастным, обычным и таким необычным людям.

«И я счастлив тем, как сложилось всё, даже тем, что было не так» – эти строки можно было бы взять эпиграфом к книге Драгунского, в них, как в зеркале, отражается её пафос. Другое дело, что принести слова раскаяния тем, кого по глупости или малолетству обидел, никогда не поздно. Трогательными просьбами «прости меня» – без имён, но кому надо, тот узнает, – и заканчивается книга. А нам, читателям, впору задуматься о том, смогли ли бы мы сами выдержать столь высокую планку откровенности, заданную, кстати говоря, помимо прочего и обложкой с двойным портретом.