Дмитрий Воденников, поэт
У некоторых народов Дальнего Востока в мифах герой, чтобы попасть в загробный мир, часто идёт вслед за собакой. Именно собакой, не псом. И часто у этой собаки – раны.
Мы помним, что Пульхерию Ивановну из повести Гоголя туда, в неизвестное, клубящееся, безвозвратное, позвала вернувшаяся после трёхдневного исчезновения кошечка. Она исхудала, одичала: поела, попила из блюдечка, но в руки не далась, выскочила в окно и поминай как звали. «Это смерть моя приходила за мною!» – решила Пульхерия Ивановна, и больше никто не мог её от этой мысли отвлечь.
Но не было у малочисленных нанайцев и нивхов никаких кошечек, поэтому роль проводника в мир мёртвых взяла на себя собака.
Сука ведь более чуткое существо, чем кобель, теснее связана с землёй, с родом, с рождением. Вот и уходит она, неизвестно куда, зная, что всё, что тут, в мире живых, искривлено или сломано, там, за чертой, снова станет выпрямленным и здоровым.
Так, шаг за шагом, бредёт герой по цепочке кровавых следов и, сам того не заметив, пересекает границу между мирами.
«Дай, Джим, на счастье лапу мне». Не так. «Проводи меня, Туман». Нанайские клички для собак часто связаны с природой (река, тайга, дождь или снег).
…А иногда подобным проводником, но уже в Центральной России в первой половине ХХ века вдруг возьмёт и выступит глупый громоздкий мещанский предмет: граммофон.
Когда он только появился в быту, когда укоренился и даже был осмеян, нет-нет да и случится такое: кого-то то ли в снах, то ли в бреду тяжёлой болезни вдруг позовёт в область запредельную привычный чуть хрипящий граммофонный искусственный звук.
«Нет, не тебя так пылко я люблю…» Или с удлинением гласного «о»: «Как хорошо-о-о, как хорошо-о-о, как хорошо мне с тобо-о-о-ю».
И сразу заметишь, вспомнив о тех животных-проводниках, кошечке или собачке: а ведь тут тоже женский голос. Именно женский. Почему именно он?
Кстати, Владимир Яковлевич Пропп обратил внимание, как часто в сказках и сказаниях разных народов возникает тема еды, когда описывается переход в мир мёртвых. А ведь еда – это тоже часто женское дело.
Вот человек попадает туда, куда ему страшно попасть, а там тоже едят, всё, как у нас. Да ещё и вкусно. Он этими кушаньями восхищается, но странное дело: вернувшись назад, приносит живым что-то безвкусное или тухлое. А ты не ходи туда-сюда, не мельтеши, не проноси контрабанду. Между этим миром и тем – неотменимая бездна: даже еда меняется, когда ты с ней пересекаешь границу. А может, и ты сам поменялся, просто ещё не знаешь об этом?
Но и в реальном мире почему всё сквозит и сквозит этот странный потусторонний звук?
Вот идёт путник по лесу, он устал и продрог. И видит вдруг дом. И двери не заперты. Что уже подозрительно. Но нет, заходит туда, а там, в этом странном доме, в чаще глухой стоящем, всё по своим местам, даже стол иногда богато и сытно накрытый. А вот хозяина или хозяев нет.
Мы помним про Белоснежку, и про Морозко мы тоже помним. В конце концов, мы про Машеньку в медвежьей избушке помним. «Кто ел из моей чашки?» «Кто сидел на моем стуле и сломал его?»
А действительно. Зачем ел? Зачем стул сломал?
А?
