Елена Луканкина
Поэт, прозаик, драматург, журналист, критик. Родилась и живёт в Тамбове. Член Союза писателей России и Союза журналистов России. Автор шести книг. Обладатель Всероссийской премии «Светить всегда» имени Владимира Маяковского, премии имени Е.А. Баратынского, лауреат литературной премии «Светунец» имени В.А. Богданова.
* * *
Мой дед любил играть в слова
и поднимал легко,
пока страна была жива –
и хлеб, и молоко.
Когда рассыпалась страна,
которую он спас,
настала эта тишина
и оглушила нас.
Сидели внуки, по стране
крутили балаган.
Тогда глухой пришёл ко мне
с картинками экран.
Болел народ. Стоял завод,
и деду нелегко
давался карточный поход
на хлеб и молоко.
И не показывали слов,
а только белый шум.
Мой тихий дед пришёл с фронтов,
есть у него костюм,
где боль на лацкане звенит.
И я ему слова
носила, грела алфавит
из детства, от родства.
Танька
На погосте – тишина.
Время ленинградское.
Там, за городом, война,
необъятная страна.
Танька знает имена,
да могила братская.
Петька. Песни у костра.
С синими глазищами.
Из соседнего двора.
Говорят, не встал вчера.
Петьку мать снесла с утра.
Да поди сыщи его.
Кто он был в её судьбе?
Чудо синеглазое.
Танька, Танька, – воробей.
Съешь! Не может. Не убей.
Папку тащит на себе.
Не смогла с оказией.
Груда человечьих тел.
И никто не тронется.
Город вымер, опустел.
Папка сильно похудел.
Танька ела. Папка ел,
а когда – не вспомнится.
Не осталось в Таньке слёз.
За соседкой Шурочкой
белой ночью красный нос –
полумёртвый Дед Мороз –
мамку в Новый год унёс.
Снарядил в Снегурочки.
Танька выжила назло.
Только смерть волочится,
да морщинами пошло
пятилетнее чело.
Птиц по небу намело.
Хлеба – сколько хочется.
Таньке – без 15 век.
С ней всё те же зрители.
Человек и человек.
Двое горестных калек.
Мамка, папка, ешьте хлеб,
кушайте, родители.
Три сестры
Хлеб преломили за столом.
Заколыхалась занавеска.
Известье облетело дом –
война пришла. Война – невестка.
Она пришла за мужиком.
Корова вышла молоком.
Мышь разжилась худым мешком.
Лес объявился дальним треском –
мужья мелькнули в перелеске.
Обмолвятся ещё письмом –
ушли на фронт, прощайте, дескать.
Четыре женщины в одном
дому. Не к месту разговор.
Одна – к оконцу. Бога ради –
другая крестится. Во двор
затеплить об отце-солдате
(я – старшая из трёх сестёр)
иду сторожевой костёр,
он слёзы жаром мне обтёр.
В моём дому, в моей тетради –
три имени, как три печати,
и мать София. С этих пор –
приговорённые к утрате –
в деревне вдов и медсестёр.
Конь-огонь
Я ничего не означал
и был едва добыт.
Вагон стучал, стучал, стучал
железами копыт.
И жеребёнком я вставал
на лошадиный путь.
За мной, быть может, на вокзал
вернётся кто-нибудь.
Но никого в округе нет,
и стойла тамбур пуст.
Как будто я купил билет
в единственную грусть.
И сердце – в розовом огне.
В стекле оплыл закат.
Не надо даже счастья мне.
Я тихой грусти рад.
Неужто это сон погонь
в дороге укачал,
но как же точно конь-огонь
меня обозначал.
