Борис Бахметьев
Поэт и прозаик, в прошлом – дипломат, работавший в странах Центральной Европы. Автор стихов, прозаических миниатюр и эссе, а также переводов лирических песен с немецкого, французского, английского и украинского языков.
Расстрел
Рассказ
Памяти моего прадеда Николая Прокофьевича Расстригина, расстрелянного по приговору Карсунской уездной чрезвычайной комиссии «за антисоветскую деятельность» 15 октября 1918 года…
Расстрел – это просто удар свинца,
Жгучая боль в груди.
Потом безымянный ров, темнота…
Ни ада, ни рая не жди.
Не думай о том, чего знать не дано,
Встречая последний рассвет.
В жизни останется имя твоё,
Хоть и тебя в ней нет.
Борис Бахметьев
15 октября 2022 года
В ту ночь в середине октября 1918 года сон, конечно, не шёл. Ночь в камере перед расстрелом… Николай Прокофьевич смотрел сквозь зарешеченное окно во двор карсунской тюрьмы, куда едва проникал холодный лунный свет, и думал, успеет ли он встретить новый рассвет. Расстрелов в последние дни было больше, чем рассветов: иногда они слышны были и ночью. Но сейчас только ночная тишина, в которой негромко переговаривались закурившие часовые…
Со дня ареста прошла всего неделя. Николая Прокофьевича с сыновьями Николаем и Петром на станции Карсун сняли с поезда, которым они возвращались из Самары, куда ездили на ярмарку. Да как назло не успели они выбросить подобранные на самарском рынке листовки в поддержку белочешского мятежа[1], пронёсшегося по тем краям накануне.
Сразу их разделили: сыновей увезли в Алатырь. Говорил им Николай Прокофьевич, что не кончится добром их дружба с капитаном Миловидовым[2], бывшим офицером Алатырского гарнизона, возглавившим белогвардейское сопротивление на их кусочке Симбирской земли. Отряд Миловидова красные разбили ещё в конце августа. Да братьев Расстригиных не было тогда с ним. Успели они вернуться в родное Промзино[3]. Но, видать, «люди добрые» донесли об их дружбе… И вот накануне, в последний полный день своей жизни, узнал Николай Прокофьевич, что расстреляли его сыновей третьего дня… С другой стороны, как мог он их осуждать… Как удержать мог… Ведь хотели жизнь прежнюю защитить. Счастливую, в общем-то, жизнь…
Сам-то Николай Прокофьевич политики сторонился как мог. Пока вот сама она за ним не пришла… Он же уважаемым человеком был в Промзино: купец третьей гильдии, владелец литейно-механического завода[4], изобретатель. Одну из первых в Российской империи зерносушилок изобрёл. Так и назвали его именем – зерносушилка Расстригина. И в Париже её на выставке всемирной показывал. Золотые часы «Павел Буре» получил от правительства. Поставщиком являлся двора брата государя-императора – Михаила Александровича Романова.
А семью какую большую создал! Николай с Петром сами уж давно женаты. Николай Прокофьевич два раза овдовел. Десять лет назад в третий раз женился. На красавице Вассе. Самому-то пятьдесят пять уже было, а ей – всего восемнадцать. Давно её знал, совсем ещё девчонкой маленькой, с семьёй её дружил. Двух дочек ему родила – Нину и Александру, исполнила давнюю его мечту. Что же теперь с ними будет…
Не знал Николай Прокофьевич, что те самые карманные золотые часы «Павел Буре» – всё, что останется в память о нём у семьи. Когда позволят им после его расстрела ненадолго зайти в просторный их двухэтажный каменный особняк[5], чтобы собрать самые личные вещи. Прежде чем конфисковать и дом, и завод.
Не знал он, что внук его Василий от старшего сына Николая, успевший окончить школу прапорщиков[6], получив известия о событиях дома, раздумал возвращаться в родные края и присоединился к белым войскам Восточного фронта под командованием адмирала Колчака. Сначала унтер-офицером, потом прапорщиком служил в отряде особого назначения[7] полковника Рахманина. Не жалел красных. Мстил за отца, за деда, за отнятые прошлое и будущее.
Следователь, что допрашивал, рассказал, как рабочие Николая Прокофьевича, которых тот никогда не обижал, проявили инициативу: огорчились они очень из-за его ареста и самому Ленину телеграмму отправили с просьбой отменить расстрел. Да ответа из Москвы пока не было… Что бы ни ответили: коли сыновей расстреляли, ему как жить после этого…
Не знал Николай Прокофьевич, что будут у него и внуки от дочери Александры, и правнук, и праправнуки…
Чуть забрезжил рассвет. Николай Прокофьевич ненадолго задремал. И во сне чудился ему звук граммофона, та популярная ещё с прошлого века песня, которую часто слушали дома, «Шумел, горел пожар московский…»[8]: «Судьба играет человеком, / Она изменчива всегда, / То вознесёт его высоко, / То бросит в бездну без стыда…»
Рассвет настал. В двери камеры лязгнули ключи, и она открылась. Николай Прокофьевич спокойно смотрел в глаза охранникам. Он готов был предстать перед Господом вслед за своими сыновьями…
Телеграмма от Ленина о помиловании пришла через пару дней…
[1] Восстание в мае – августе 1918 года в Поволжье и Сибири легионеров Чехословацкого корпуса, сформированного из бывших военнопленных солдат и офицеров австро-венгерской армии. Первоначально нейтральные, после конфликта с советской властью они перешли на сторону Антанты.
[2] Бывший офицер Алатырского гарнизона Миловидов командовал левофланговой белогвардейской группировкой, наступавшей от Астрадамовки к Алатырю. Братья Расстригины были его помощниками.
[3] Ныне городское поселение Сурское в Ульяновской области.
[4] Основанный Н.П. Расстригиным Сурский литейно-механический завод работал вплоть до начала XXI века. Прошёл процедуру банкротства и ныне пребывает в руинах.
[5] В бывшем доме Н.П. Расстригина ещё лет десять назад жило несколько семей. Затем он был расселён из-за аварийного состояния и разрушен. Ранее разрушилось находившееся неподалёку здание заводской конторы.
[6] Школы прапорщиков были созданы в период Первой мировой войны для ускоренной подготовки офицеров.
[7] Отряды особого назначения в армии А.В. Колчака формировались преимущественно из бывших армейских офицеров для борьбы с бандитизмом и красными партизанами.
[8] Песня на стихи драматурга и поэта XIX века Н.С. Соколова, строки из которой часто вспоминала моя бабушка Александра, дочь Николая Прокофьевича.
Пушкин в церкви
Как-то на воскресной службе в недалёкой моей родной церкви Тихвинской иконы Божией Матери в Сущёве случилась у меня презабавная встреча. Выглядело это так, что я встретил там самого Пушкина.
Сходство встреченного мной господина с Поэтом было впечатляющим: и черты лица, и кучерявая шевелюра, и те самые бакенбарды. Правда, был он без трости. Зато с рюкзаком.
Я, конечно, задумался, quel bon vent, каким ветром Пушкина занесло к нам в Сущёво, да ещё и на церковную службу. Почему один, без Натальи Николаевны… Может, просто мимо проходил? Заезжал, скажем, рядом, на Божедомку, проведать маленького Федю Достоевского. Или в особняк к гвардейскому капитану Александру Бахметьеву на кофий. Или гулял в парке Старого Скорбященского монастыря, что расположился в имении князей Голицыных.
Удивился я очень его набожности. Как службу он смиренно отстоял, целовал крест и руку батюшке. Помню же, что нрава-то Пушкин был не смиренного. И «Гаврилиаду» его вспомнил, не в церкви будет помянута… И подумал: какое же испытание дал ему Господь – отстаивать честь жены наперекор всем грязным слухам и пасть на дуэли от выстрела такого сомнительного типа – Дантеса. Которого недаром ругал он в переписке с его не то приёмным отцом, не то любовником, голландским посланником в Петербурге бароном де Геккереном, самыми последними бранными французскими словами.
Да понятное дело, что никакой это был не Пушкин. Ну похож просто, как две капли воды. С этим пониманием встал я за тем господином в очередь в свечную лавку. Тут его и спросили: «А вам сегодня сколько свечей, Александр?..»
