Александр Чепуров
Лев Додин воспитал новое поколение артистов. Сегодня он со своей Молодой студией один за другим ставит спектакли, которые привлекают свежестью свободных трактовок классических произведений, каким-то поразительно точным вчувствованием молодых людей в самую суть тех вечных проблем, которые в них заключены. «Тургеневский вечер», «Ромео и Джульетта во мгле», «Свои люди – сочтемся»… И вот «На дне»!
Здесь нет никаких примет быта, не акцентируются натуралистические детали ночлежки, нет традиционных ярко и сочно очерченных горьковских характеров, нет многозначительности и пафоса монологов Сатина, нет разгула низменных страстей Пепла и Василисы и утешительной благости Луки, нет даже безысходной тоски, высасывающей из людей надежду на лучшую жизнь. Но есть что-то, что делает эту пьесу Горького необычайно близкой и современной, заставляя с замиранием сердца неотрывно следить за тем, как молодые люди, попавшие в лабиринт жизни, размышляют о ее смысле, ценностях и о своем положении в ней.
Некогда Лев Додин в своем театре открыл совершенно уникальное качество «интеллектуальной эмоции», эмоции-размышления. Монологи-исповеди, где рассказ о пережитом был органически сплавлен с самопознанием, стали неотъемлемой частью додинских спектаклей по Чехову, Достоевскому, Абрамову, Гроссману, по произведениям классиков ХХ века. Они увлекали этой поражающей своей убедительностью интонацией. Сегодня же, совершенно по-новому эта интонация зазвучала из уст молодых актеров, выпускников Школы Льва Додина.
Железная стена с глухими дверями и окнами, в центре которой узкий проем-коридор, уходящий куда-то в глубину – придвинута почти вплотную к краю сцены (сценограф Александр Боровский). На переднем плане тюфячки и матрацы, на которых лежат и на которых рассаживаются персонажи. Додин решительно «прореживает» состав героев пьесы. Нет здесь Клеща и умирающей Анны, нет Квашни, нет Татарина и Кривого Зоба, нет Алешки-сапожника… Да и знаменитый Лука предстает здесь не в русской рубахе и лаптях как некий народный образ, а возникает неким загадочным Странником (Ярослав Васильев) — в шапке, напоминающей цилиндр, в черном пальто с намотанным на шею шарфом и в очках. Он появляется и ведет себя как некий таинственный инфернальный персонаж, как будто ведающий о гибельных человеческих страстях, уж верно сам ими некогда искушенный.
Сюжет о Пепле, Василисе, ее сестре Наташке и ее муже Костыле имеет здесь, скорее, некое иллюстративное значение. Гораздо важнее – монологи Васьки Пепла (Алексей Тезиков), который появляется в окне, томясь от скуки и непреложимости своих жизненных сил. Молодому артисту удалось с поразительной точностью передать эти порывы души, стремящейся вырваться из силков, которые расставляет ей жизнь, не предлагая ничего, кроме пошлейших любовных интриг, замешанных исключительно на корысти и себялюбии. Две стороны себялюбия являют сестры Васка и Наташка. Инесса Серенко в своей Василисе, грубой и до мозга костей прагматичной, подчеркивает какую-то демонстративную аскетичность, лишающую ее начисто каких-либо человеческих чувств. Софья Запорожская в натуре Наташки, тоже сначала резкой и закрытой, казалось бы, раскрывает впоследствии ее эмоциональную экстатичность. Однако и этот чувственный взрыв героини основан лишь на физической боли и жалости к себе. Степан Абрамов в самом облике Костыля утрированными пластическими средствами подчеркивая «колченогость» героя, убеждает нас в ущербности его героя, с маниакальным упорством отстаивавшего «своё добро» и сублимировавшегося в ревности. Этот лишенный человеческой любви и взаимности мир охраняет полицейский Абрам, в котором Данил Кулик сумел раскрыть жизненно узнаваемую амбивалентность натуры. «Свой в доску» для всех, он одновременно жесток и лишен сочувствия к кому бы то ни было.
Но истинными мыслителями о жизни здесь становятся Сатин (Михаил Тараторкин), Актер (Михаил Батуев), Барон (Виктор Яковенко), Настя (Анастасия Рождественская) и немного косноязычный, простоватый, но способный к острому самочувствию Бубен (Денис Ищенко). Работая со своими учениками, Додин, решительно отвергая внешнюю характерность и некий «играемый драматизм», стремился открывать в каждом из молодых артистов сугубо свое, внутреннее и органичное понимание и чувствование экзистенциальных проблем жизни. Потому и вместо внешних характеров молодые люди транслировали со сцены свою индивидуальную энергию, не аффектированную, но поистине привлекательную и завораживающую. При этом Додин пробуждал в них объемное понимание горьковского текста, наполненное интуитивными идейными и художественными ассоциациями и рифмами. Так особым естественным контекстом прозвучали мотивы и цитаты из шекспировского «Гамлета», которые припоминает и по-своему переживает Актер. Эта гамлетовская настройка задает сам тон размышлений о жизни, которая настоятельно требует выбора между «быть» или «не быть» в этом не самом лучшем из миров. Эти вдумчивые внутренние разборки с самим собой Михаил Батуев передает очень внятно и внутренне абсолютно убедительно. Оттого его осознание того, что он оказывается ни эмоционально, ни волево не готов, чтобы «быть», оказывается таким понятным и вызывающим пронзительное сожаление, отдаваясь горечью в нашем сознании. При том, что артист ни в коей мере «не давит на эффект», внешне не повышает внешний градус исполнения. Он увлекает нас своей искренностью и глубиной существования. Не привлекает броской характерностью и Барон в исполнении Виктора Яковенко. Молодой парень с копной курчавых волос обрамляющих его бледное, не утратившее еще юношеской наивности лицо, — он вовсе не опустившийся, все спустивший хитрован, а прежде всего, парень, где-то в глубине души не утративший связь с природной интеллигентностью, выжженной и выветренной в окружающей реальной жизни. Отсюда и обаяние его немного сбивчивой речи, взнервленное дрожание голоса. «Карета несуществующего прошлого» — это не химеры, а живущий в даже в слабой душе человеческий стержень, который остается с ним, не смотря ни на что. Увлеченная и искренняя в своей подчас нелепой, клоунской непосредственности, напоминающей лингреновскую Пеппи, Настя Анастасии Рождественской является органической частью этой компании. В ней нет агрессивности и истеричности, она очень обаятельна и человечна в своем искреннем погружении в параллельный мир, которым она сердобольно готова поделиться с ближними. Даже странноватый, долговязый и немного заторможенный Бубен Дениса Ищенко, с трудом формулирующий смысл своих ощущений, является содержательным собеседником рассуждающих о жизни героев. И, конечно же, центром этой теплой компании является живой, внутренне активный Сатин (Михаил Тараторкин), который своими задушевными рассуждениями, полными острых наблюдений, летучих культурно-философских ассоциаций и уподоблений, делает разговор о жизни актуально-содержательным. При этом его риторика лишена всякого традиционно-горьковского резонерского пафоса. При всех точности характеристик конкретного горьковского персонажа – шулера, балагура и пьяницы – как ни странно в игре юного Тараторкина вспоминается та искренность и прочувствованная непосредственность рассуждений Гамлета, каким некогда представил на сцене ленинградского ТЮЗа его знаменитый дед. Додин пробуждает в молодом артисте заразительную силу желания человека найти некую опору в жизни. И в результате самая простая истина о том, что суть жизни состоит в самом человеке и именно в нем заключается первопричина всего – не кажется здесь наивной и априори очевидной. Здесь заключена эвристическая сила душевного прозрения и открытия, которая заряжает души тихим, неброским, но прочным приятием жизни. И дело даже не во внешних обстоятельствах, всегда больше или меньше враждебных человеку, дело в нем самом, способном выстоять «под ударами судьбы» даже если не хватает сил «оказать сопротивленье».
Додинский спектакль включен в большой культурный диалог, в нем читаются переклички с теми произведениями, которые сам режиссер претворял на своей сцене. Так в монологе Сатина вдруг «прослушивается» ответ на монолог Нины Заречной из пьесы Треплева о Мировой Душе, а в рассуждениях о человеке – ответная реплика на мысль из «Братьев Карамазовых» о том, что корень зла заключен в самих же нас. Безусловно, в этот идейный и культурный диалог был активно и увлеченно включен сам Горький. Но сила и объем додинского спектакля заключается в том, что этот диалог звучит не декларативно, а глубоко задушевно. Как попытка каждого человека найти опору и позиционироваться в жизни, независимо от тех исторических ветров и бурь, которые обдувают нас в этом мире. «Быть или не быть» — вот вопрос, который каждый человек должен решить для себя сам. И в этом глубокий душевный смысл нового спектакля Льва Додина, который он представляет вместе со своими молодыми учениками и коллегами.