Редкое равновесие

Максим Замшев

Сергей Колков. Суровая Родина (18+). – 3-е изд.

– М.: Зебра Е, 2026. – 639  с.: ил.

Парадный портрет всегда немного льстит.

Не со зла, просто у него такая работа. Он знает, что оставить за рамой. На нём сидят прямо, город чисто умыт к празднику, а прошлое смотрит вдаль с выражением утверждённого наверху будущего. Он не любит, когда жизнь топчется рядом в грязных ботинках и задаёт уточняющие вопросы.

«Суровая Родина» Сергея Колкова начинается именно там – за рамой.

В подзаголовке автор назвал свою книгу «Сказки под дымным небом», но какие же это сказки?

В них нет уютного расчёта на то, что добро в нужный момент выйдет из-за печки, зло получит по небритой морде, а принцессе выдадут перину без контрольной горошины.

Где разворачивается действие?

Самый простой ответ – в Кемерово. Но он же и самый неточный. Кемерово в этой книге не столько место действия, сколько зеркало «Суровой Родины». Парадный портрет в нём теряет неподвижность: памятники нервничают в ожидании торжественной даты, документы путаются в показаниях, а случайная встреча в тбилисском переулке впервые заставляет задуматься: достоин ли поэт памятника?

Центральная повесть «Бронзовый бег» начинается с тревоги, даже почти с паники: где срочно достать памятник Пушкину для городской площади?

Вопрос звучит странно только для тех, кто плохо представляет себе устройство жизни, где можно выделить деньги, принять решение, поставить временный бюст, а потом внезапно узнать, что из центра едет ревизия.

И вот уже Пушкин перестаёт быть «нашим всем» и становится вопросом снабжения.

Памятник нужен не когда-нибудь к светлому будущему, а сейчас. Желательно, чтобы стоял вчера. На площади должен во всей красе возвышаться Александр Сергеевич, а пока там школьный бюст, выкрашенный извёсткой. Проверяющие люди наверняка зададут неудобные вопросы, после которых даже под самыми крепкими хозяйственниками начнут качаться кресла.

Для этого и существует «герой нашего времени» – Карл Иванович Блинов, который умеет добывать вещи из той части советской действительности, где они вроде бы числятся, но в руки просто так не даются.

Кажется, что тут сложного – проныре снабженцу нужно порыться в своей записной книжечке, позвонить, кому следует, «смазать» быстроту решения – раз-два, и готово. Требуется классический вариант. Без художественных неожиданностей. Без вдохновенного безумия.

Но именно такой найти труднее всего.

Попадается то Пушкин на коне, то на ковре-самолёте или среди зайцев с морковью. И рассказывается это не как страшный сон утомлённого снабженца, а как вполне серьёзное производственное предложение: берите, товарищи, не пожалеете.

Но настоящая тема повести, конечно, не в том, найдётся ли подходящий Пушкин. Подходящий всегда где-нибудь найдётся. В крайнем случае его немного подправят, повернут нужной стороной, обоснуют особенности и скажут, что такова была глубокая авторская мысль.

Сложность в другом: чем усерднее ищут памятник Пушкину, тем сильнее этому мешает сам Пушкин. Не бронзовый, приведённый к торжественному виду, а живой – с характером, сплетнями, дуэлями и всем тем, что обычно не ставят на постамент вместе с лавровым венком.

Но и это, пожалуй, не главное.

Пока Карл Иванович ищет Пушкина, за его спиной вздувается венами время. Не то, которое потом аккуратно раскладывают по командировочным отчётам, постановлениям и памятным датам, а другое – нервное, хлопотное, вечно озирающееся по сторонам. В нём каждый устраивается поудобнее: один хочет удержаться в кресле, другой – сделать карьеру, третий – не попасть в поле зрения следователя по особо важным вопросам.

Большая история идёт где-то там, наверху, уверенная в собственной поступи, а люди внизу живут под её потолком и надеются, что штукатурка на этот раз посыплется не на их голову.

Вот тут и появляется настоящая плотность книги. Колкову интересна эпоха не на трибуне, а в прихожей, где человек уже надел пальто, но всё ещё не решил, идти ему сейчас или остаться сегодня дома: «Что-то сегодня пятна выступили на солнце. Есть у меня нехорошее предчувствие». В его мире важные события редко выглядят такими сразу. Они приходят в виде поручения, тревожного звонка, случайного знакомства или неловкой просьбы. А потом выясняется, что именно через них говорит судьба.

Карл Иванович ищет памятник, но вместе с ним читатель всё время натыкается на устройство жизни, где у каждого есть своя маленькая выгода и свой маленький страх этой выгодой подавиться. Никто не хочет стать героем. Герой – это опасная должность, особенно если потом придётся объяснять, почему именно он оказался на первой полосе газеты. Гораздо надёжнее быть маленьким человеком – полезным, незаметным, но обязательно прикреплённым к какому-нибудь столу заказов, где к празднику ждёт пакет с вкусняшками советской мечты: копчёной колбасой, венгерским зелёным горошком и баночкой красной икры. Всё по госцене. И главное – с уважением.

Так «Суровая Родина» постепенно перестаёт быть просто книгой о странных происшествиях. В ней смешное не отменяет тревожного, а тревожное не мешает смешному сидеть рядом и делать вид, что оно здесь по служебной необходимости. Это редкое равновесие: автор не разоблачает своих героев с высоты сегодняшнего дня и не жалеет за перенесённые страдания. Смотрит на них так, как смотрят на живых людей: с пониманием, но без скидки на обстоятельства.

Наверное, поэтому в книге так хорошо работает магический реализм. Чудо здесь не падает с неба и не требует отдельного кабинета с блондинкой секретаршей. Оно появляется в самой гуще обычного порядка, где все заняты делом, торопятся, нервничают и стараются выглядеть полезными. Просто в какой-то момент оказывается, что действительность давно ведёт себя подозрительно, а человек заметил это только сейчас.

В авторском предисловии задан главный вопрос: что в этих историях правда, а где выдумка? Вопрос коварный, потому что «Суровая Родина» не очень-то заинтересована в честном разделении. Её мир устроен иначе. Правда и выдумка здесь не спорят за место у стола, а давно сидят рядом, подливают друг другу чай и делают вид, что так и было задумано.

И, конечно, главный вопрос: стоит читать или нет?

Да.

Почему? Потому что увлекательно. Плутовской роман затягивает, и отложить его до следующего удобного случая оказывается труднее, чем кажется.

Почему приключения негодяев мы читаем охотнее, чем биографии порядочных людей?

Порядочный человек обычно знает, как надо. А негодяй пробует разные варианты, на которые мы сами никогда не решились бы.

Наверное, ради этого мы и открываем книгу.