Дарья Кузина (Сиротинская)
Никогда мне не забыть, как мы встречали 2020 год. Безгрешная и сытая, благополучная и вообще всячески похорошевшая Москва полнилась золотисто-протяжными баритонами с радио «Джаз». На Тишинской площади переживала скоропостижный расцвет ярмарка «Винтаж», и, уютно нахохлившись, перемигивались жёлтыми гирляндами палаточки со всевозможными приятно-несовременными новогодними презентами. В моде была свеженькая биография Лили Брик, сочинённая Алисой Ганиевой и весь год громыхавшая презентациями: ну как же, ведь одним из самых животрепещущих тогда считался женский вопрос. И непотопляемая Лиля даже из могилы снова правила бал и задавала тон. Заворожённые зеркальной магией, мы встречали новые «ревущие двадцатые»: устраивали тематические вечеринки, рядились в платья с заниженной талией, многоярусные сбруи из брякающих бус, украшали короткие стрижки перьями, диадемами, узкими шляпками с цветочками набок, кутались в искусственные лисьи манто и трепещущие боа. Делали фотографии и беспечно выкладывали в соцсети.
Мне уже тогда было любопытно, в чём причина этого лихорадочного маскарада – только ли в обаянии самого антуража, властвовавшем над сердцами ещё многие годы после выхода неоднозначно знаменитого «Великого Гэтсби» с Леонардо Ди Каприо и Кэри Маллиган. Или в том ещё, что мы в самом деле что-то предчувствовали. Ведь блистательные гуляки столетней давности, на которых мы так старались походить, не превратились бы в легенду, не знай мы, что стало с ними потом. Воспитание в русле книжно-романтических ценностей учит нас превыше всего восхищаться людьми, отваживающимися жить одним днём. И что – много ли отваги в том, как мы живём теперь? Есть ли чем восхищаться?
Френсис Скотт Фицджеральд и его жена Зельда так же, как и прочие представители писательской тусовки тех лет – Хемингуэй, Дос Пассос, Гертруда Стайн и пр., – были обречены превратиться в мифологических персонажей, кого-то вроде древнегреческих богов. Жизнь они вели столь шумную, столь узнаваемую и циклически воспроизводимую, что персонажного в них со временем стало больше, чем человеческого, и сами они об этом прекрасно знали: поначалу наслаждались собственной сочинённостью, потом от неё же страдали и теряли рассудок. Они придумали «век джаза» и возглавили его, а мы читаем об их пьяных безумствах – о том, как они варили в супе наручные часы сотрапезников, забирались под ковры, ползали на четвереньках, швыряясь помидорами в герцогов и герцогинь, выгоняли на рельсы машину и засыпали в ней, по выражению Хемингуэя, «как дети», нисколько не заботясь о том, что следующий же поезд может раскатать их в лепешку, – читаем об этом с тем же щемящим замиранием, тем же продирающим по загривку морозцем, с каким слушаем истории о сгинувших в горах альпинистах или древних мореходах, навсегда заблудившихся среди нехоженых волн Тихого океана.
Персонажность, даже некоторая комиксовость американской литературы тех лет делает её чрезвычайно уютной. Все они как будто бы наши старые друзья: Хэм с его водолазкой, кошками и семнадцатью дайкири за присест; неугомонный чернявый Дос, никогда не распаковывавший чемоданов; Шервуд Андерсон с его бархатными жилетами, шарфиками и галстуками немыслимых расцветок. Фицджеральд же – несомненный «король вечеринок», белокурый баловень судьбы, который стоит на верхней ступеньке с искрящимся бокалом в руке, пока к подножию лестницы, хрустя колёсами по гравию, катятся экипажи. Вуди Аллен, ещё один режиссёр, способствовавший популярности «ревущих двадцатых» в новом веке, валяя, по своему обыкновению, дурака, написал о Фицджеральдах очень точно: «Помню, однажды вечером Скотт Фицджеральд с женой возвращались с новогодней вечеринки. Было это в апреле. Последние три месяца они, кроме шампанского, ничего в рот не брали, а за неделю до того, оба в вечерних костюмах, презрев опасность, своротили свой лимузин в океан со скалы в девяносто футов высотой. Что-то такое было в этих Фицджеральдах: для них существовали только истинные ценности. Удивительно скромные люди». И тут же: «Помню, как они были польщены, когда Грант Вуд предложил им позировать для его «Американской готики». Зельда потом мне рассказывала, что, пока они позировали, Скотт то и дело ронял вилы*». Казалось бы – где «Американская готика», а где новогодние вечеринки с шампанским. Но в Фицджеральдах их беспутная, блестящая, несчастная жизнь была чем-то настолько узнаваемым, надрывно «своим», что каждый мог поглядеться в них как в зеркало. Кому, как не им, позировать Гранту Вуду?
Именно таким – белокурым королём вечеринок – мы представляем себе Фицджеральда теперь, именно таким как бы раз и навсегда увидели его современники. И потом, когда жизнь уже необратимо изменилась и Зельда начала своё кочевье по психлечебницам, а сам Фицджеральд, зарабатывая на её лечение, кропал, терзаясь, заведомо плохие, нарочно испорченные на потребу публике рассказы и чувствовал, как меркнет слава и иссякает талант. а потом даже разразился серией эссе, в которых попытался проанализировать причины постигшего его упадка, – даже тогда другие продолжали видеть в нём лощёного кутилу, «маменькиного сынка из подворотни», недоросля, не желающего в упор видеть и осмысливать свою эпоху, потешались, что ему «не укрыться от урагана под пляжным зонтиком». Бывший друг Хэм кривился: растрачиваешь, мол, талант на пустяки; бывший друг Дос, в те времена ещё не разуверившийся во всём и вся, неистовствовал: как ты можешь ныть и копаться в личных неурядицах, когда кругом творится история!
Причины такого раздражения и нежелания «вникать» легко понятны. Прежде всего, как в наши дни, так и тогда существовало неявное пренебрежение по отношению к авторам, пишущим на автобиографическом материале. Такой материал «слишком легко даётся», слишком однообразен и ограничен – и вообще, «сколько можно расчёсывать собственные болячки, это никому не интересно». А Фицджеральд раз за разом «выводит» в своих романах одних и тех же персонажей – и зачем, спрашивается, давать им разные имена? – и мы следим за ними, будто бы смотрим сериал: вот собираются пожениться Эмори и Розалинда, вот прожигают жизнь молодые супруги Энтони и Глория, вот Дейзи десятилетиями вьёт из Гэтсби верёвки, а вот Дик и Николь пытаются спасти собственный брак вопреки болезни и многим годам усталости и взаимных обид. Он будто бы сразу жил в очередном романе или рассказе; одну и ту же печальную историю о романе Зельды с французским лётчиком он мог рассказывать сотнями различных способов – и каждый раз она цепляла за живое, казалась правдивой. Уже над первым романом Фицджеральда, в одночасье его прославившим, – «По эту сторону рая» – знакомые подтрунивали, называли его «Собранием сочинений». Мол, не пропала втуне ни единая строчка, ни единая заметка на полях тетрадей, в которых юный нерадивый Фицджеральд, студент Принстона, вечно строчил что-то своё вместо того, чтобы слушать лектора. Очень, очень трепетно и бережливо относился Фицджеральд к тому, как его собственная жизнь ежеминутно превращалась в слова – будто бы по какому-то волшебству, будто бы сама по себе: как тут не вспомнить Моцарта и Сальери! Доходило до смешного – а кто-то скажет, что и трагического, – когда Фицджеральд и Зельда не могли «поделить» автобиографический материал и оба хотели выпустить по роману о первых годах борьбы с Зельдиной шизофренией. В итоге свет увидели обе книги, но произведение Зельды – «Спаси меня, вальс» – в значительно урезанном виде, ведь многое пришлось уступить мужу для «Ночь нежна». Зельда по понятным причинам очень скоро стала одной из любимых героинь у феминисток второй волны.
Да и вообще, кому не будет действовать на нервы человек самовлюблённый, капризный, суетный, желающий всегда быть в центре внимания, на первом месте? Человек, глубоко убеждённый в том, что правила писаны не для него, – и потому прекрасно справлявшийся с задачей эпатировать публику и без всякой Зельды: в школе срезал у девочек локоны и таскал колечки, чтобы потом обменивать на поцелуи, в колледже притворялся пьяным в трамваях, пока его не вышвыривали вон; «в каждой бочке затычка» – говорят про таких неодобрительно. Человек неуравновешенный, бросавшийся из крайности в крайность? Милейший собеседник, если трезв, – и агрессивный, неуправляемый скандалист, когда выпьет. Ездил под дождём в машине без верха, прихлёбывая вино из горлышка, – а потом боялся умереть от воспаления лёгких и гонял среди ночи за градусником Хемингуэя, с которым только-только тогда познакомился. К тому же Хемингуэю сначала относился покровительственно, свысока, учил, как писать, – а потом так самозабвенно преклонялся перед его успехом, что Зельда, например, даже считала это унизительным: ведь Хемингуэй-то к тому времени бывшего «учителя» уже в грош не ставил.
Да и вся недолгая жизнь Фицджеральда превратилась в борьбу крайностей. Последние годы в Голливуде были наполнены каким-то жутковатым абсурдом: сам Фицджеральд воображал, что его там держат за знаменитого писателя, а на деле его там почти никто как писателя уже и не знал – только как незадачливого, по непонятной причине много о себе возомнившего сценариста. Некоторые считали, что «тот самый» Френсис Скотт Фицджеральд уже давным-давно умер, и очень удивлялись при знакомстве. Однажды Фицджеральд прослышал, что по его рассказу «Бриллиант размером с отель «Ритц» ставят спектакль, и в страшном воодушевлении отправился на премьеру в роскошном костюме, в специально нанятом лимузине, а оказалось, что спектакль студенческий, на каком-то чердаке – и исполнители тоже пребывают в уверенности, что автор сто лет как почил в бозе. В этой абсурдности, одновременно мрачной и комичной, в этой вечной погоне невесть за чем, за каким-то придуманным, невозможным счастьем, плавании «без руля и без ветрил» было, наверное, что-то очень ирландское, настоящее, оголённое. Как-то раз незадолго до смерти Фицджеральд послал самому себе открытку – мол, скучаю, жду встречи. Многие из нас, полагаю, могли бы послать себе такую открытку – но очень мало кто решился бы.
Наставшие вместе с 2020 годом времена, казалось бы, учат нас именно этому: тому, как всё хрупко, быстротечно, буквально висит на волоске. Тому, как писать себе такие вот открытки. Тому, что правду о жизни в результате нередко говорит именно тот, кто «копается в себе» и «растрачивает талант» не глядя, не отмеряя, не отвешивая, без оглядки. Едва ли всё это мы имели в виду, примеряя меха и перья. Но, видимо, нам надо напоминать каждые сто лет – иначе никак.
* Перевод В. Бошняка.
