Дмитрий Воденников, поэт
Французский семиотик Ролан Барт, однажды размышляя о притягательной странности для европейца японской еды, пришёл к выводу, что она по своей подаче в большинстве случаев противоположна европейской традиции.
Мы всё любим в кучу, побольше, и чтобы много разного: оливье, рагу, блюда с соусами.
А у них всё иначе.
У них обеденный поднос – это скорее палитра, конструктор.
Всё сохраняет свой вкус и свой цвет.
Вы как ребёнок играете с едой, свой обед «собирая». Или как художник «творите еду» у всех на глазах.
В нашей традиции мы хирурги или охотники: вот мы берём в руки нож и вилку и кромсаем еду, протыкаем её, как врачи оперируют больного, а охотники расчленяют добычу.
То есть мы режем всё время что-то за столом и пилим, довершаем уже когда-то совершённое насилие над тем, что когда-то было растением или животным.
А у японцев всё не так. Понятно, что за кулисами были совершены все жестокие действа, и были боль, ужас и кровь, а потом смерть. И зверь отдал свой вздох, и рыба свои водные пузырьки, и растение свои корни.
Но здесь, на сцене, где есть стол и чёрный японский поднос, всё усмирилось, сместилось в акцентах, лишилось своей природы.
И японец берёт палочки, деревянные, тёплые, и этими палочками почти ласкает еду. Подхватывает её и переносит.
(Сейчас подумал: а ведь две палочки – это как сомкнувшийся клюв. Который подхватил сашими и кормит нас, как мать-аистиха кормит своих птенцов.)
Тут, конечно, ещё очень важно, что многие ингредиенты – сырые. Ну да, рис сварен, а вот эти тонкие пласты рыбы даже не были никак затронуты обработкой. Они только филигранно нарезаны.
Но даже уже упомянутый сваренный рис – он, с одной стороны, един, вот он лежит белой горкой, а с другой стороны, легко рассыпается.
И нет на столе никакого центра. У нас, у европейцев, всегда есть какое-то главное блюдо: мясо, котлеты. А всё остальное – гарнир.
В японском же мире еды всё фрагментарно. Нет ничего главного, нет ничего второстепенного. К тому же всё состоит из маленьких порций. Тут поклевал, потом тут. (Вот он опять, этот аистиный клюв, и тут своей птичьей сущностью проявился.)
Кстати, что-то похожее Барт проделывает и с японскими поэтическими формами. Кто бы мог подумать, что палочки играют роль не только в еде?
Хокку, говорит он, это же не просто короткое стихотворение. Это попытка «остановить работу языка». Хотя мы на Западе, наоборот, всё хотим плодить новые и новые постоянные смыслы. Зачем?
И не стоит искать ни в хайку, ни в хокку загадку. Нет там её. Это короткое стихотворение – всего лишь пустой знак. Этот знак ничего не значит (вот она, блаженная тавтология). Он только звучит.
Ну вот и послушай его.
Ты должен просто понять: это произошло. Выпал снег, в хижине старуха, она одна. Мы даже не видим, что она ест и ест ли. Всё. Стихотворение закончено.
Слово не объяснило мир, оно просто на него указало.
Раздался щелчок. Или произошёл укол. И не будет никаких объяснений.
Ведь кусочек еды на палочках не требует связи с остальным блюдом. Вот и в тексте так. Форма достигла своего совершенства, а человек избавился от диктатуры смыслов.
…Всё засыпал снег. В хижине лесной – одинокая старуха.
