Михаил Хлебников, Новосибирск
Начинаем публикацию серии литературно-исторических очерков Михаила Хлебникова о конфликтах между русскими классиками. Первый – о ссоре между Иваном Гончаровым и Иваном Тургеневым из-за обвинений в литературном воровстве.
Наши представления об отношениях между большими русскими писателями позапрошлого века строятся по немудрящей схеме, имеющей два варианта. Перед нами примеры чистой дружбы двух гениев – Пушкин дарит Гоголю сюжеты «Ревизора» и «Мёртвых душ». Затем, прислонившись плечом к печке-голландке, задумчиво внимает и подводит черту под совместным проектом мощным афоризмом – обязательным атрибутом пятёрочного сочинения по литературе. Есть и случаи высокой полемики, «непримиримого столкновения двух мировоззрений». В этом случае Белинский пишет письмо всё тому же Николаю Васильевичу, в котором укоряет автора за недостаточно прогрессивные взгляды. Украшающими виньетками становятся лихие эпиграммы, остроты, рассыпанные в письмах классиков и подхваченные памятливыми мемуаристами.
Но есть в этой благостной, отлакированной временем картине эпизод, который не укладывается в двухчастную формулу. О нём знают многие критики и литературоведы, но предпочитают обходить вопрос или в случае необходимости что-то сказать стараются «не заострять внимание». Речь идёт о «Необыкновенной истории», написанной Иваном Александровичем Гончаровым. В ней автор «Обыкновенной истории» обвиняет Ивана Сергеевича Тургенева в литературном воровстве.
Сама по себе история началась ещё в сороковые годы. Тогда начинающий прозаик Гончаров и знакомится с подающим весьма скромные надежды поэтом Иваном Тургеневым. Говоря о «начинающем» и «подающем надежды», я сознательно избегаю определения «молодой». В момент публикации «Обыкновенной истории» в 1847 году Гончарову исполнилось полных тридцать пять лет – возраст по тем временам весьма солидный. Тургенев на шесть лет младше Гончарова. Но тут следует сделать поправку на жанр. Вспомним бессмертное: «Лета к суровой прозе клонят…» К тридцати годам Иван Сергеевич мог предъявить вечности поэмы «Параша», «Андрей», «Помещик», «Разговор». Приведу начало последней:
В пещере мрачной и сырой
Отшельник бледный и худой
Молился. Дряхлой головой
Он наклонялся до земли;
И слёзы медленно текли
По сморщенным его щекам,
Текли по трепетным губам…
Всё это текло, но никуда не впадало. В литературных кругах у Тургенева была репутация «гения средней величины». И его, и Гончарова к моменту их знакомства относили к весьма многочисленному тогда отряду дилетантов-сочинителей. Они вращались в писательских кругах, что-то писали сами, не особо рассчитывая на настоящий литературный успех. Отсутствие личных претензий и разочарований делало их положение достаточно комфортным. Иван Панаев в «Литературных воспоминаниях» даёт весьма выразительную характеристику творцу «Параши»: «Я слышал также от многих, что Тургенев имеет блестящее образование, страсть к литературе и пишет очень недурные стихи».
Так говорят о людях, от которых никто ничего не ждёт. Их основная задача – прожить как можно дольше, чтобы самим на закате дней написать воспоминания о встречах с великими. Подобная ситуация вполне устраивала и Гончарова. В середине сороковых он достаточно быстро и увлечённо пишет свой первый роман. После этого странным образом не торопится его «пристроить». В итоге выбирает достаточно спорный для продвижения рукописи метод. Он обращается за помощью к Михаилу Языкову – такому же дилетанту от литературы, но водившему дружбу с Белинским. Уже упомянутый Панаев в другом своём мемуарном сочинении описывает ситуацию следующим образом: «Надобно сказать, что Гончаров, зная близкие сношения Языкова с Белинским, передал рукопись «Обыкновенной истории» Языкову для передачи Белинскому, с тем, однако, чтобы Языков прочёл её предварительно и решил, стоит ли передавать её? Языков с год держал её у себя, развернул её однажды (по его собственному признанию), прочёл несколько страничек, которые ему почему-то не понравились, и забыл о ней. Потом он сказал о ней Некрасову, прибавив: «Кажется, плоховато, не стоит печатать». Но Некрасов взял эту рукопись у Языкова, прочёл из неё несколько страниц и, тотчас заметив, что это произведение, выходящее из ряда обыкновенных, передал её Белинскому, который уже просил автора, чтобы он прочёл сам».
Можно предположить, что в этом эпизоде Гончаров демонстрирует завидную выдержку, производную от его природной флегматичности. Но это не так. Ему не было свойственно ни первое, ни второе. Скорее перед нами желание оттянуть момент разочарования, когда твоей первой, а может быть, и последней настоящей, всерьёз написанной книге будет вынесен приговор. И шансов на одобрение не слишком много. По крайней мере, так понимал ситуацию сам автор.
Современники оставили не так много воспоминаний о Гончарове. Ещё меньше тех, кто пытался разобраться в особенностях личности писателя. Чтобы иметь хотя бы какое-то предварительное представление о характере Ивана Александровича, приведу высказывание его племянника Александра Николаевича Гончарова. Символично, что в советское время его воспоминания не включили в мемуарный том, посвящённый классику. Литературоведческое решение было облечено в суровую форму судебного решения: «От начала до конца тенденциозно враждебные писателю, без достаточных оснований умаляющие его деятельность и порочащие его характер».
Забота о том, чтобы характер классиков в глазах последующих поколений выглядел беспорочным, вызывает искреннее уважение, но всё же рискну привести общее рассуждение, касающееся родовых черт писателя: «Мы с братом унаследовали многое нежелательное от семьи Гончаровых: та же слабохарактерность, незначительная работоспособность, задумчивость, меланхолия и многое другое. Это была психически больная и нестойкая семья… Мы не были борцами, были вялыми и ленивыми людьми, часто я шёл на сделки и мирился с тем, с чем не следовало бы мириться. От Гончаровых мы наследовали некоторую наблюдательность, небольшой писательский талант, лень и людобоязнь, отсутствие стойкости и душевную покладистость».
Гончаров был согласен на провал. Но лучше, чтобы он случился как можно позже. Однако его привели на квартиру к Белинскому, чтение состоялось. Критик пришёл в восторг. Началась подготовка к журнальному изданию. В этот момент – в конце 1846‑го или в начале 1847 года – и произошло знакомство Гончарова с Тургеневым. Вот как Иван Александрович описывает первую встречу со своим будущим врагом в «Необыкновенной истории»: «Однажды, кажется, уже в 1847 году, сказали, что приехал Тургенев. Я пришёл как-то вечером к Белинскому и застал у него Тургенева. Он уже тогда, помнится, писал что-то в «Отеч. Записках». О нём говорили в кружке как о даровитом, подающем большие надежды литераторе. Он стоял спиной к двери, в которую я вошёл, и рассматривал в лорнет гравюры или портреты на стене. Белинский назвал нас друг другу, Тургенев обернулся, подал мне руку и опять начал внимательно рассматривать картинки. Потом опять обернулся, сказал мне несколько одобрительных слов о моём романе и опять – к картинкам. Я видел, что он позирует, небрежничает, рисуется, представляет франта, вроде Онегиных, Печориных и т.д., копируя их стать и обычай».
Пройдёт несколько лет, и Гончаров убедится, что Тургенев копирует не только Онегина и Печорина… Ну а пока ничто не препятствует тесному общению между автором «Обыкновенной истории» с «подающим надежды литератором». Совсем скоро роман Гончарова выходит в «Современнике», затем следует отдельное издание. К писателю приходит слава, принёсшая с собой множество проблем. Первая из них заключалась в том, что Иван Александрович растерялся. Он не знал, что и как ему писать, так как перед глазами у него был печальный, но поучительный пример Достоевского. Как мы знаем, «Бедные люди» вызвали неумеренный восторг Белинского и его окружения. Фёдор Михайлович, ободрённый лаской и приветливостью знатных литераторов, с энтузиазмом бросился «оправдывать доверие». Но «Двойник» и «Хозяйка» вызвали совсем иную реакцию критика.
Ожидание того, что очередного бывшего любимца потешно выставят на мороз, щекотало нервы и повышало жизненный тонус. Перефразируя известный афоризм, можно сказать: плохо, если Белинский разругал твою книгу, но ещё опаснее, если он её похвалил. В отношении Гончарова критик предусмотрительно сделал закладки. Так, на всякий случай. Из письма Василию Боткину от 4 марта 1847 года: «Ты видел Гончарова. Это человек пошлый и гаденький (между нами будь сказано)».
Окружение Белинского не возражало против такого мнения. Солидарность с вождём высказал именно Тургенев. Авдотья Панаева в воспоминаниях приводит скептическое мнение Ивана Сергеевича относительно литературного будущего Гончарова: «Многие были недовольны сдержанностью характера Гончарова и приписывали это его апатичности. Тургенев объявил, что он со всех сторон «штудировал» Гончарова и пришёл к заключению, что он в душе чиновник, что его кругозор ограничивается мелкими интересами, что в его натуре нет никаких порывов, что он совершенно доволен своим мизерным миром и его не интересуют никакие общественные вопросы, он даже как-то боится разговаривать о них, чтоб не потерять благонамеренность чиновника. Такой человек далеко не пойдёт! – посмотрите, что он застрянет на первом своём произведении».
Автор «Обыкновенной истории» благоразумно берёт паузу в сочинительстве. И связана она не только с опасением подставиться под возможный удар со стороны неистового, а главное, непредсказуемого критика. Давил и груз успеха первого романа. Зачастую писательская судьба определяется не первой, а следующей книгой. В дебют молодой автор вкладывает всё, что им накапливалось долгое время, шлифовалось, обтачивалось в сознании. Нет желания и смысла оставлять что-то про запас в расчёте на длинную литературную дистанцию. Начинающие авторы, конечно, жаждут признания, но никто «технически» не подготовлен к нему. Литературный триумф нередко приводит к растерянности и сакраментальному вопросу: о чём писать в следующей книге? Именно она и выявляет, насколько автор удачной книги готов к нелёгкой судьбе писателя.
Кроме того, по характеру своего дарования Гончаров был не склонен к рутинной профессиональной литературной работе, которая включает в себя рецензии, очерки, небольшие прозаические тексты. Именно этим писатель поддерживает свою узнаваемость, не даёт публике забыть о себе. Не будем сбрасывать со счетов и финансовый вопрос. Подобные занятия худо-бедно, но обеспечивают писателю существование до выхода его следующей «настоящей» книги. Да, Гончаров попытался войти в эту реку. В 1848 году он опубликовал в «Современнике» рассказ или очерк – сам автор колебался в определении жанра – «Иван Савич Поджабрин». Судя по всему, рукопись была вынута из сундучка, в котором бережно хранились первые опыты начинающего литератора. Рассказ или очерк помечен писателем 1842 годом. Но и это указание на то, что читателю представлена возможная «ошибка литературной молодости», не уберегло автора «Обыкновенной истории» от разгромной критики. После смерти Белинского его безуспешно попытался заменить Павел Анненков. В «Заметках о русской литературе 1848 года» он подводит итоги отчётного периода и со всей возможной строгостью и даже суровостью выговаривает автору: «Г. Гончаров, после превосходного своего романа «Обыкновенная история», написал повесть «Иван Савич Поджабрин». Мы скажем откровенно г. Гончарову, что шуточный рассказ находится в противоречии с самым талантом его. С его многосторонним исследованием характеров, с его глубоким и упорным трудом в разборе лиц дурно вяжется лёгкий очерк, который весь должен состоять из намёков и беглых заметок. Повесть перешла у него тотчас же в подробное описание поступков смешного Поджабрина и, потеряв лёгкость шутки, не приобрела дельности психологического анализа, в котором он выказал себя таким мастером. К слову пришлось сказать здесь, что не всякий, способный на важный труд, способен и на труд, так сказать, беззаботный. Последний требует особенного дарования. Только одна природная наклонность может сказать, например, что в основании шутки должна непременно лежать серьёзная идея, прикрытая тонким покрывалом блестящего изложения».
Иными словами: юмор должен быть серьёзным, а лучше даже и несмешным. Гончаров прекрасно осознавал, что по свойствам личности он не сможет стать автором, выдающим пусть и непоточно, но как минимум регулярно журнальную или газетную продукцию. Иван Александрович не желал превращаться в профессионального литератора, предпочитая надёжную государственную службу. Она давала пропитание, но одновременно и мешала собственно литературной работе. Но Гончаров никуда и не торопился. Успех «Обыкновенной истории» мог закономерно стать прологом к провалу второй книги. Интересно, что именно тогда у него практически одновременно возникли замыслы и «Обломова», и «Обрыва». Он знал, что будет писать, и ощущение масштабности предстоящей работы пугало его: «Я писал медленно, потому что у меня никогда не являлось в фантазии одно лицо, одно действие, а вдруг открывался перед глазами, точно с горы, целый край, с городами, сёлами, лесами и с толпой лиц, словом, большая область какой-то полной, цельной жизни. Тяжело и медленно было спускаться с этой горы, входить в частности, смотреть отдельно все явления и связывать их между собой!»
Есть писатели, которые движутся вровень со своей книгой, интуитивно вырабатывая особый, комфортный ритм её создания. К их числу автор трёх великих русских романов не относится. Текст довлел, занимал слишком большое место в сознании Гончарова, чтобы можно было выделить время и место для иной литературной работы. Этим же и объясняются особенности общения писателя с себе подобными. Не будучи профессиональным литератором, Гончаров естественно тяготел к тому, что сейчас мы называем писательским сообществом. Ему нравилось находиться в кругу пишущих людей. Но и здесь он был несколько «сбоку». С плохо скрываемой неприязнью Дмитрий Григорович говорит об одном из странных качеств Ивана Александровича: «После того как «Обыкновенная история» была напечатана, с Гончаровым произошло то же превращение, как с Достоевским после выхода в свет «Бедных людей». Неожиданность успеха, похвалы Белинского вскружили ему голову. Но Гончаров был едва ли не на десять лет старше Достоевского; он успел обжиться между людьми, научился управлять своими чувствами настолько, чтобы скрывать развившееся болезненное самолюбие; этому отчасти помогала также холодность его темперамента. На вид он продолжал казаться скромным, говорил мягко и вкрадчиво. В течение многих лет, как мы его знали, никто из нас никогда не слыхал от него похвалы чужому произведению; когда в его присутствии хвалили что-нибудь, явившееся в литературе, он обыкновенно отмалчивался».
«Немоту» Гончарова следует объяснять не только исключительно завистью к удачам других, а сосредоточенностью на собственной работе. Через много лет он утверждал, что его вкус сформировался под влиянием Пушкина, Лермонтова и Гоголя. Ими он себя и мерил. «Болезненное самолюбие» относится прежде всего к неуверенности писателя в своих силах, праве занимать «своё место» в литературе. Мы знаем, что все писательские похвалы подразумевают отдарки. И тут можно захлебнуться в пене взаимных восторгов. Все мы помним о сакраментальном «новый Гоголь явился» и том, чем это в итоге окончилось для новорождённого. Инстинктивно Гончаров выбирал тех, кто находился на ступень ниже по сравнению с ним – автором признанного всеми романа, и, главное, не требовал слишком высоких оценок. Создатель поэмы «Параша» прекрасно подходил на эту роль и по человеческим качествам. Он казался слишком разбросанным, широким, не способным на значительное длительное усилие. Из «Необыкновенной истории»: «Тургенев был общим любимцем, не за один только свой ум, талант и образованность, а за ласковое и со всеми одинаково не то что добродушное, какое-то ласкающее, заискивающее обхождение. На всякого встречного в минуту встречи он смотрел как на самого лучшего своего друга: положит ему руки на плечи, называет не иначе как «душа моя», смотрит так тепло в глаза и говорит ещё теплее, обещает всё, что тот потребует: и прийти туда-то, и к себе позовёт и т.д. А только отойдёт, тут же и забудет, и точно так же поступит со следующим. Прийти – не придёт, куда обещал, а иногда, назначивши видеться у себя, уйдёт куда-нибудь. Это он делал по причине своего равнодушного и покойного характера, а иногда и рисовался небрежностью, рассеянностью».
Желчный и честно завистливый Александр Дружинин отмечает в своём дневнике в конце 1853 года: «Тургенев очень мил и приличен, но ему, кажется, сильно хочется играть роль законодателя на русском Парнасе, на что трудно согласиться. Это один из тех членов старой плеяды, которые когда-то остановились на Ж. Санде, художественности, Париже и русском помещике-звере и с тех пор не двигаются далее. Необходимость ладить с действительностью, покоряться ей и находить в ней прелесть им непонятна».
Через полтора месяца, в начале февраля, следует ещё одна показательная запись: «Где, хотел бы я знать, можно встретить рассказчика и весельчака милее Григоровича, доброго дилетанта лучше Тургенева, наконец, даже хлыща, которому бы прощалось от души более, чем от души прощается Панаеву?»
Понятно, что «помещик-зверь» отсылает нас к «Запискам охотника», прогремевшим на всю страну. Но братья-писатели благородно простили дилетанту его разовый и поэтому необидный успех. Все были уверены, что на следующем круге изматывающей литературной гонки дилетант элементарно выдохнется и вынужденно сойдёт с дистанции, оставшись навсегда автором одной книги. Среди тех, кто верил в «короткое дыхание» Ивана Сергеевича, был и Гончаров. Интересно, что в «Необыкновенной истории» автор с удовольствием говорит о «миниатюрности» таланта своего приятеля-дилетанта: «Ни у кого так художественно-мягко не изображалось крепостное право и его уродливости, и почти нигде русская деревенская жизнь и русская сельская природа не рисовались такою нежною, бархатною кистью! Тургенев навсегда останется в литературе как необычайный миниатюрист-художник! «Бежин луг», «Певцы», «Хорь и Калиныч», «Касьян» и много, много других миниатюр как будто не нарисованы, а изваяны в неподражаемых, тонких барельефах!»
Тут стилистическое и художественное чувство несколько изменяет Ивану Александровичу. «Нежная бархатная кисть», неожиданно отвердев, начинает лепить барельефы, а «уродливость крепостного права», напротив, странным образом приобретает мягкие, лирические очертания. Но главное сказано – Иван Сергеевич заслужил своё честное скромное имя в русской литературе. Пусть даже Белинский, по свидетельству Ивана Александровича, и требовал нечто новое серьёзное от «миниатюриста-художника». Но выше головы ведь не прыгнешь. Поэтому Гончаров спокойно делится с младшим товарищем, сочинителем «записок», замыслом «Обломова». Роман долго обдумывался, созревал, и писатель обкатывал сюжетные линии и образы героев в долгих беседах с товарищами по перу…
Продолжение – в следующем номере
