Михаил Хлебников, Новосибирск
На некоторое время отношения двух авторов (Гончарова и Тургенева. – Ред.) прерываются по объективным причинам. Осенью 1852 года Гончаров отправляется в знаменитое кругосветное плавание на фрегате «Паллада». Скажу несколько слов по поводу этого события, раскрывающего некоторые неочевидные черты личности Ивана Александровича. Многие современники искренне удивлялись тому, что писатель, известный своим домоседством и тем, что неблагодарный племянник назвал «людобоязнью», неожиданно решил полностью переменить образ своей жизни. Разделял опасения друзей и недругов и сам писатель: «Действительность, как туча, приближалась всё грозней и грозней; душу посещал и мелочной страх, когда я углублялся в подробный анализ предстоящего вояжа. Морская болезнь, перемены климата, тропический зной, злокачественные лихорадки, звери, дикари, бури – всё приходило на ум, особенно бури».
Удивительно, но путешествие Гончарову понравилось, несмотря на то что «Паллада» действительно несколько раз попадала в сложные ситуации. Связано это с тем, что писатель сразу понял и принял всю правильность корабельного быта и иерархии. Он – секретарь руководителя экспедиции адмирала Путятина. Положение это измениться не может, поэтому отсутствует такая важная часть чиновничьей жизни, как взаимные интриги, подсиживание, борьба за благорасположение начальства. Писателю определено его личное пространство и вестовой по фамилии Фаддеев, который с необыкновенной ловкостью размещает Гончарова в отведённой каюте. Все движения на корабле подчинены логике и смыслу морского плавания. Отсутствие сомнений и колебаний рождает спокойствие и уверенность, которых писателю всегда не хватало. Приведу замечательный фрагмент: «Веселились по свистку, сказал я; да, там, где собрано в тесную кучу четыреста человек, и самое веселье подчинено общему порядку. После обеда, по окончании работ, особенно в воскресенье, обыкновенно раздаётся команда: «Свистать песенников наверх!» И начинается веселье. Особенно я помню, как это странно поразило меня в одно воскресенье. Холодный туман покрывал небо и море, шёл мелкий дождь. В такую погоду хочется уйти в себя, сосредоточиться, а матросы пели и плясали. Но они странно плясали: усиленные движения явно разногласили с этою сосредоточенностью. Пляшущие были молчаливы, выражения лиц хранили важность, даже угрюмость, но тем, кажется, они усерднее работали ногами. Зрители вокруг, с тою же угрюмою важностью, пристально смотрели на них. Пляска имела вид напряжённого труда. Плясали, кажется, лишь по сознанию, что сегодня праздник, следовательно, надо веселиться. Но если б отменили удовольствие, они были бы недовольны».
Гончаров интуитивно ощутил внутреннюю правильность внешнего парадокса. Морская стихия с её непредсказуемыми порывами уравновешивается строгой дисциплиной и распорядком корабельной жизни. Два начала борются между собой, взаимно нуждаясь друг в друге. И сам Гончаров, и мемуаристы неоднократно говорили о его тяге к комфорту. Не будем забывать, что комфорт бывает не только внешним, но и внутренним. Чувство внутреннего равновесия достигается куда сложнее по сравнению с обустройством мира вокруг нас. Существует множество трактовок образа Ильи Ильича Обломова. Есть вариант и того, что его Гончаров списал с самого себя. Мне представляется, что нужно уточнить – писателю хотелось быть Обломовым, освободиться от той самой мучительной раздвоенности, которая постоянно заставляет нас сожалеть о несделанном и поэтому толкает к поступкам откровенно ошибочным. Они не компенсируют провалы в личной судьбе, а превращают её в издевательское чередование пропущенных возможностей и ложного выбора. Выскочить из подобной ситуации можно лишь с помощью одновременного отказа как от первого, так и от второго. Обломов сумел это сделать. Да, это путь с известными всем издержками, но другого попросту не существует.
К сожалению, Иван Александрович слишком хорошо понимал метод, чтобы ему следовать. Нельзя научиться быть Обломовым. Обломовым нужно родиться. Поэтому жизнь Гончарова, как бы искусственно он ни охлаждал себя, постоянно сваливается в череду внутренних конфликтов и противоречий. Непутёвый племянник Ивана Александровича в своих «табуированных мемуарах» вспоминает, что в последние годы жизни писатель каждый день отправлялся на длительные пешие прогулки по улицам Петербурга, которые продолжались до самого вечера. Гончаров механически «зашагивал» все свои сомнения, колебания, подозрения, источником которых являлся не только пресловутый Тургенев. А вот живший на Гороховой улице – писатель явно многократно по ней проходил в своих бесцельных променадах – Илья Ильич в подобном насилии над собой не нуждался… Самые спокойные месяцы своей зрелой жизни Гончаров провёл на корабле, идущем сквозь бури, штормы, ураганы и тайфуны.
Кроме того, вечное океанское движение – прекрасное противодействие специфической национальной тоске. Наше сознание угнетает вечная неподвижность и бескрайность русского пейзажа с его внутренней и внешней статикой. Фольклорная тяга соотечественников к «далёким морям-океанам» есть порыв к неизвестному, пусть и грозящему всеми возможными бедствиями. Через полвека прозаическую оду этому «гибельному восторгу» сложил Горький, и её кликушеский рефрен «Пусть сильнее грянет буря!» выкрикивали многие поколения советских школьников, старательно пробуждая ото сна подземных исторических чудовищ.
В конце зимы 1855 года Гончаров возвращается в Петербург. За несколько дней до этого умирает Николай I. А через несколько месяцев Тургенев дописывает свой первый роман. Впоследствии в «Необыкновенной истории» автор её утверждал, что «Рудина» он никогда вообще не читал. Заявление сильное, но вряд ли ему можно доверять, а следует назвать по-настоящему «необыкновенной историей». Просто Тургеневу в этот момент было нечего предъявить. Никаких параллелей с «Обыкновенной историей» или набросками к «Обломову» не прослеживалось. Более того, можно предположить, что именно выход «Рудина» пробудил в Гончарове здоровую спортивную злость и азарт. Если учесть, что роман очень неспешно «созревал» с 1847 года, то публикация «Обломова» в начале 1859 года в «Современнике» есть свидетельство нешуточного ускорения творческого процесса. Можно сказать, что баланс в какой-то мере был восстановлен. Тем более что и внешняя разница бросалась в глаза любому серьёзному человеку. Объём второго романа Гончарова превышал романный дебют Тургенева почти в пять раз!
Нужно сказать, что автор романа-фитюльки осознал проблему достаточно рано. Поэтому начал действовать сильно заранее, буквально с момента написания «Рудина»: «Ещё с 1855 года я стал замечать какое-то усиленное внимание ко мне со стороны Тургенева. Он искал часто бесед со мной, казалось, дорожил моими мнениями, прислушивался внимательно к моему разговору. Мне это было, конечно, не неприятно, и я не скупился на откровенность во всём, особенно в своих литературных замыслах. Особенно прилежно он следил, когда мне случалось что-нибудь прочитывать».
Расслабившись, Иван Александрович допускает роковую ошибку. Прислушивающийся Тургенев получает информацию не только о готовящемся к выходу «Обломове», но и о следующем романе. Об этом Гончаров рассказывает с точными психологическими деталями: «Я взял да ни с того ни с сего вдруг и открыл ему не только весь план будущего своего романа («Обрыв»), но и пересказал все подробности, все готовые у меня на клочках программы сцены, детали, решительно все, все. «Вот что ещё есть у меня в виду!» – сказал я.
Он слушал неподвижно, притаив дыхание, приложив почти ухо к моим губам, сидя близ меня на маленьком диване в углу кабинета. Когда дошло до взаимных признаний Веры и бабушки, он заметил, что «это хоть бы в роман Гёте».
Но создатель Вертера к тому времени уже умер. Чтобы добро не пропадало, рачительный Тургенев перенёс рассказанное в свой новый роман «Дворянское гнездо». Время удара было выбрано очень искусно. Дело в том, что «Обломов» и второй роман Тургенева публикуются абсолютно параллельно – в первых номерах «Отечественных записок» и «Современнике» за 1859 год. Перед этим в начале декабря 1858 года состоялась читка «Дворянского гнезда» на петербургской квартире Тургенева. Автор не пригласил Гончарова, но Иван Александрович без излишних церемоний, по-дружески явился послушать новый роман старого товарища. С каждой прочитанной строчкой у него росло и крепло понимание простого факта: ему читают вслух ненаписанные главы его собственного романа. В этом эпизоде и ещё нескольких местах «Необыкновенной истории» Гончаров приводит подробный «список украденного». Перечисленное им не слишком впечатляет, а ещё меньше убеждает. И «тут», и «там» присутствуют сцены объяснения в саду, ночные беседы героев, одна из героинь наделена повышенной религиозностью. Отдельно указывается на то, что бабушка у Гончарова достаёт старую книгу. И такая же книга присутствует в «Дворянском гнезде». Тут, конечно, следует сказать, что после «Онегина» сцены в саду использовали многие русские писатели. Штампом это ещё не стало, но явно тянет на расхожий приём. Ночные разговоры активно ведутся на страницах «Героя нашего времени». Что касается «старой книги», то да – малолетний Федя Лаврецкий после обедни неоднократно рассматривал толстый том «Символов и эмблем» некого Максимовича-Амбодика. Но при чём тут бабушка?
Слушатели расходятся, Гончаров остаётся. Следует сцена объяснения: «Я остался и сказал Тургеневу прямо, что прослушанная мною повесть есть не что иное, как слепок с моего романа. Как он побелел мгновенно, как клоун в цирке, как заметался, засюсюкал. «Как, что, что вы говорите: неправда, нет! Я брошу в печку!»
Во всяком слове, во всяком движении было признание, которого не могла прикрыть ложь.
«Нет, не бросайте, – сказал я ему, – я вам отдал это – я ещё могу что-нибудь сделать. У меня много!» Тем и кончилось. Я ушёл».
Иван Александрович уходит, но проблема остаётся. Нужно сказать, что ситуацию усугубляет сам Тургенев. По своему складу натуры он не терпел конфликтов, ему нравилось нравиться окружающим. Агрессивный выпад Гончарова он попытался сгладить откровенно неправильным способом – признанием частичной правоты потерпевшего. Пишется уклончивое письмо с изложением сути дела. Она сводилась к тому, что в «Дворянском гнезде» присутствует влияние, но нет заимствований. Потерпевшему обещалось, что в текст будут внесены правки, исключающие любые подозрения. Сокращению подверглась сцена разговора Марфы Тимофеевны с Лизой, которая перекликалась с ненаписанным эпизодом из «Обрыва». Никитенко, который явно симпатизировал Тургеневу, назвал письмо «добродушным признанием». Замечу, что в классических делах о плагиате ситуация обстоит ровно обратным образом: раньше написанное и вышедшее в свет произведение имеет приоритет по сравнению с позже написанными и опубликованными текстами. Здесь же речь идёт о книге, которой просто не существовало: ни в печатном, ни в рукописном виде. Но у русских писателей свои особые, неформальные отношения с правом.
Впрочем, Иван Александрович высказал готовность к зрелому компромиссу. И озвучен он также в письме. 28 марта 1859 года Гончаров пишет большое дружеское послание Тургеневу. В нём высказывается несколько дельных замечаний в отношении дарования Ивана Сергеевича. Он сетует на то, что Тургенев безуспешно растрачивает себя в создании «огромных зданий или цирков» и желает «дать драму». Текущий конфликт можно разрешить самым элементарным образом: «Скажу очень смелую вещь: сколько Вы ни пишите ещё повестей и драм, Вы не опередите Вашей «Илиады», Ваших «Записок охотника»: там нет ошибок, там Вы просты, высоки, классичны, там лежат перлы Вашей музы: рисунки и звуки во всём их блистательном совершенстве! А «Фауст», а «Дворянское гнездо», а «Ася» и т.д.? И там радужно горят Ваши линии и раздаются звуки. Зато остальное… зато создание – его нет, или оно скудно, призрачно, лишено крепкой связи и стройности, потому что для зодчества нужно упорство, спокойное, объективное обозревание и постоянный труд, терпение, а этого ничего нет в Вашем характере, следовательно, и в таланте».
То есть Иван Александрович предлагает Ивану Сергеевичу перестать заниматься бесполезным и хлопотным делом – писать романы. Гончаров готов взять этот труд на себя, так как обладает для этого необходимыми качествами: упорством, трудолюбием, объективным зрением. Зачем-то упоминается, что Гончаров моложе Тургенева, а значит, и потенциально продуктивнее. В действительности он был старше неудачливого строителя цирков на шесть лет.
Тургенев отвечает письмом от 27 апреля. В нём он традиционно признаёт некоторые недостатки своих романов, но отказывается вернуться к продолжению «Записок охотника»: «Но что же прикажете мне делать? Не могу же я повторять «Записки охотника» ad infinitum! А бросить писать тоже не хочется. Остаётся сочинять такие повести, в которых, не претендуя ни на целость и крепость характеров, ни на глубокое и всестороннее проникновение в жизнь, я бы мог высказать, что мне приходит в голову. Будут прорехи, сшитые белыми нитками, и т.д. Как этому горю помочь? Кому нужен роман в эпическом значении этого слова, тому я не нужен; но я столько же думаю о создании романа, как о хождении на голове: что бы я ни писал, у меня выйдет ряд эскизов».
Вызывающим подтверждением сказанному становится публикация третьего романа Тургенева. «Накануне» выходит в первых двух номерах «Русского вестника» в 1860 году. Таким образом, второй и третий роман Тургенева разделяет ровно год – издевательски точный период, подтверждающий тот факт, что работа велась механически, с привлечением «дополнительных источников». Время неопределённости и половинчатости окончилось, подозрения перешли в уверенность. Нервы не выдержали, и конфликт закономерно перешёл в открытую стадию: «Однажды я встретил Дудышкина на Невском проспекте и спросил, куда он идёт. «К бархатному плуту (так звали мы его про себя) обедать». «Это на мои деньги (разумея гонорарий, полученный за повесть «Накануне»), – заметил я шутя, – будете обедать». «Сказать ему?» – спросил смеючись Дудышкин. «Скажите, скажите!» – шутя заметил я, и мы разошлись».
Тут Гончаров следует рекомендации Анненкова. Юмор действительно требует серьёзных идей и особенного дарования. Дудышкин пришёл на обед и по совету Ивана Александровича развеселил собравшихся. И здесь сорвался уже Тургенев. Сначала возникло желание послать вызов на дуэль. Но затем одержал верх цивилизованный вариант разрешения ссоры – третейский суд, призванный решить, по словам Анненкова, «литературное недоразумение». Он состоялся 29 марта 1860‑го. Русские писатели собрались на квартире Гончарова. В качестве экспертов выступили Павел Анненков, Александр Дружинин, Степан Дудышкин и Александр Никитенко. Решение суда отражено в мемуарах всё того же Анненкова: «Произведения Тургенева и Гончарова как возникшие на одной и той же русской почве должны были тем самым иметь несколько схожих положений, случайно совпадать в некоторых мыслях и выражениях, что оправдывает и извиняет обе стороны».
Почему-то он говорит о том, что Гончаров остался доволен вынесенным вердиктом, тогда как Тургенев заявил о прекращении всяких отношений с Иваном Александровичем.
На почти публичный скандал с воодушевлением отреагировала демократическая общественность. С её точки зрения, одно зло напало на другое. Презренный цензор, то есть слуга режима, предъявил претензии безыдейному воспевателю помещичьих усадеб и прочего паразитического аристократического быта. Тем более что буквально на глазах почтенной публики Тургенев позорно сбежал из передового «Современника» в «Русский вестник» – оплот консерватизма. Дмитрий Минаев – штатный зубоскал «Искры» и того же «Современника» – оперативно срифмовал:
Я писатель! На собрата
Приношу донос вам, боги,
И молю вас – в наказанье
С обвинённым будьте строги.
Он, как я, писатель старый,
Издал он роман недавно,
Где сюжет и план рассказа
У меня украл бесславно…
У меня – герой в чахотке,
У него – портрет того же;
У меня – Елена имя,
У него – Елена тоже…
Откликнулся как мог… Но суть была отражена. Внешне скандал достаточно быстро утих. Однако угли лишь подёрнулись пеплом. Внутри разгорался нешуточный жар, который время только распалило. Почти десять лет Гончаров дописывал «Обрыв». После своего выхода роман не вызвал большого интереса со стороны публики. Писатель явно дотягивал книгу на «волевых началах», подтверждая собственную автохарактеристику из приведённого выше письма Тургеневу. Уже несколько десятков лет мы знакомы с концепцией Барта о «смерти автора». Её формульное выражение предельное простое: текст автора не тождественен его восприятию у читателя. Верность гипотезы подтверждается глубиной её применения. В случае с романами Тургенева мы наблюдаем классическую бартовскую картину. Публика вычитывает из книг то, что ей хочется увидеть, приспосабливает текст к собственным нуждам и потребностям. Анненков в воспоминаниях по поводу третейского суда воспроизводит следующий важный эпизод: «На одно замечание Тургенева Гончаров отвечал с достоинством: «На ваше предположение, что меня беспокоят ваши успехи, – позвольте улыбнуться, и только».
Насколько Гончаров здесь искренен? Думаю, что однозначного ответа дать невозможно. Он был уверен в значительности своей работы и не возражал против успеха. Другое дело, что его критерием должно выступать мнение некоего литературного ареопага. А вот уже к взвешенному решению авторитетов должно присоединиться единодушное читательское одобрение. В этом отношении тургеневский успех является не совсем правильным. Его источник – результат истерического повального выбора публики. Гончаров неслучайно нажимает, подчёркивая: «Ваши успехи». Другое дело, что писательское сообщество также отклоняется от правильного курса и начинает прислушиваться к мнению тех, кого раньше попросту не замечали. Увы, но подъём интереса к литературе имеет и свою оборотную сторону. Внутренняя честность и литературный вкус Гончарова не давали ему возможности объяснить «тургеневский бум» исключительной глупостью читателей. Значит, в романах Ивана Сергеевича есть некий настоящий литературный компонент – своего рода неразменный «звенящий и подпрыгивающий» пятак. Поэтому следует найти или обозначить источник незаконного обогащения. В рамках концепции Ивана Александровича складывается парадоксальная картина. Романы Гончарова закрываются другими книгами, которые при ближайшем рассмотрении, также оказываются его сочинениями. И здесь слова «ваши» приобретают отчётливо ироническое звучание.
Продолжение – в следующем номере
