Михаил Хлебников, Новосибирск
Окончание. Начало в № 10–11
У Гончарова возникает и крепнет желание разобраться, объясниться поверх времени, обратиться напрямую к последующим поколениям русских писателей. С этой целью и пишется «Необыкновенная история» – последнее крупное произведение Гончарова. Она создаётся в несколько заходов. Ставится точка, но боль, излитая на бумагу, не отступает, и писатель вновь возвращается к рукописи, дополняя, дописывая её. В итоге остаётся тягостное ощущение, что, несмотря на всю сенсационность и ошеломляющие разоблачения, автор так и не сумел сказать «последней правды».
Что касается «срывания масок», то в тексте отчётливо видна эволюция. Всё начинается с банального воровства сюжетных линий и образов героев. Я уже приводил примеры. Здесь Тургенев – «обычный» плагиатор, местами неловкий и смешной. Вот финальная сцена третейского суда: «Все мы встали. «Прощайте, – сказал я, благодарю вас, господа, за участие». Тургенев первый взялся за шляпу, из бледного и смущённого он сделался красным, довольный тем, что я юридически доказать не мог его plagiat, как он выразился, не решаясь перевести слова на русский язык, – et par cause.
«Прощайте, И.А., – эффектно произнёс он, – мы видимся в последний раз!»
Перед нами портрет человека, ещё сохранившего способность конфузиться в неловкой ситуации, пытающегося, пусть и на словах, сохранить лицо, осанку «благородного человека». Но время идёт, и Иван Сергеевич постепенно превращается в фигуру иного масштаба. Она несколько затемняется и от этого приобретает зловещие черты. Тургенев уезжает за границу. Там он организует своего рода литературную фабрику. Идёт бойкая торговля, в которую вовлекаются совсем неожиданные лица. Вот роман «Дача на Рейне» абсолютно забытого сегодня немецкого писателя Бертольда Ауэрбаха. Гончаров видит в нём перелицовку «Обрыва». Тут параллели зримы и безусловны. Если действие «Обрыва» проходит на берегах Волги, то само название немецкого романа также отсылает нас к теме реки. У Ивана Александровича есть героиня с «русалочными глазами», Ауэрбах наделяет своего женского персонажа «глазами Медузы». Действительно, от подобного сердце может и окаменеть. И чтобы совсем всё было понятно: журнальная публикация «Дачи на Рейне» в «Вестнике Европы» сопровождается своеобразной чёрной меткой – предисловием Тургенева… Особый цинизм ситуации в том, что именно в «Вестнике Европы» за год до того печатается «Обрыв»… И здесь сомнения в случайности совпадений выглядят совсем уж неуместными.
Второй зарубежный покупатель ворованного литературного продукта хорошо известен. Это Гюстав Флобер. Французский писатель закупился широко. Гончаров находит заимствования из своих книг и в «Госпоже Бовари», и в «Воспитании чувств». Если учесть, что объём созданного Флобером не слишком велик, то можно с уверенностью сказать, что где-то половина из творческого наследия французского классика – переписанные романы Ивана Александровича. В первом случае французский писатель, известный своей медлительностью, проявил изрядную прыть. Согласно собственным подсчётам Гончарова, его разговор с Тургеневым состоялся в 1856 году. Проблема в том, что и «Госпожа Бовари» выходит в конце того же года. В лучшем случае у Флобера оставалось несколько месяцев для перелицовки исходного материала. Понятно, что качественно его «освоить» за такой срок невозможно. Но особое возмущение вызывает следующий пример, свидетельствующий о легкомысленном отношении Флобера к работе. «Автор» «Воспитания чувств» откровенно схалтурил, хаотически и бессистемно сократив текст «Обрыва». Гончарову неприятно подобное отношение к его труду: «Выходит что-то странное, один пришёл, сказал два слова, ушёл, вошёл другой, посмотрел, третий проехал по улице, пятеро позавтракали, поговорили, один связался с той, потом побежал к другой и т.д.! Какая-то подвижная панорама парижской бульварной беготни! Это просто сокращение «Обрыва» с переложением русских нравов на французские, но уже местами с бесцеремонным удержанием или выдержками почти целиком клочков из разговоров и картин. Для примера я укажу некоторые – потому что не станет ни моего, ни чужого терпения следить подробно за всем».
В защиту французского писателя можно сказать, что, вероятно, остатки совести или осторожность не позволили ему дословно воспроизвести третий роман Гончарова, подставив тем самым под удар и себя, и своего поставщика. Переезд во Францию – удачный логистический ход со стороны Тургенева. Он занимает там некую контрольную точку. С одной стороны, непосредственное общение с зарубежными писателями позволяет напрямую передавать/продавать тексты Гончарова. С другой стороны, находясь там, он оказывал непосредственное влияние на издательский рынок, поставив мощный заслон на пути книгам своего врага к европейскому читателю. Ну и наконец, извне было легче организовать процесс «прослушки» или даже изъятия рукописей. О последнем автор «Необыкновенной истории» пишет с подробностями, предполагающими такие понятия, как «симптомы» и «диагноз»: «Тургенев получал мои рукописи, то есть копии с них. Я, живучи на водах, оставлял небрежно свои тетради на столе или в незапертом комоде и уходил надолго, оставляя ключ.
Знакомые, даже quasi-дружеские уши слушали мои чтения прилежно и записывали (я сам видел и поздно догадался) прослушанное. А однажды целая компания каких-то неизвестных мне личностей в Мариенбаде поселилась в одном со мной коридоре – я тогда не знал, зачем, но не мог не заметить с удивлением по некоторым мимолётным признакам, что я был предметом их наблюдения. Я чуял и замечал, что за мной следили (следовательно, как я потом увидел, они могли хозяйничать смело в моей комнате, когда я уходил), видел, как устраивались мне нарочно те или другие встречи с разными лицами, как меня вызывали на разговоры, выпытывая мой образ мыслей о том или о другом, между прочим, беспрестанно наводили на разговор о Тургеневе и зорко смотрели, как я завидую и т.д.».
Как можно выбраться из положения, когда практически твой каждый шаг отслеживается и фиксируется, а результаты наблюдения немедленно передаются «заинтересованному лицу»? Иван Александрович выбирает трагический, но единственно возможный способ решения. Он прекращает писать. Писателя Гончарова больше нет. Обрубается канал, питающий «творчество» Тургенева. Таким шекспировским ходом он сорвёт все покрывала, и мир увидит настоящую «историю русской литературы», страшным образом сочетающей в себе и «обыкновенное», и «необыкновенное».
Читая писательскую исповедь Гончарова, постоянно сталкиваешься со странной, угнетающей сознание органичностью сплава «нормального» и «ненормального». Как ни печально, но первого в нём явно больше. Иначе мы бы с лёгким сердцем отнесли всё сделанное, сказанное и написанное к области «великого безумия», чётко разделяя жизнь и писательство Гончарова на «до» и «после». Обидная правда литературы состоит в том, что ничего в жизни любого настоящего писателя не делится на чётко очерченные этапы, периоды. Мы можем найти в ней полутона, зафиксировать какие-то переходы, но до конца объяснить и понять автора вряд ли в наших силах. За исключением, конечно, школьных сочинений, о которых я говорил в начале.
