«Сацалист»

Елена Сазанович,

писатель, драматург, сценарист

Как же здесь всегда хмуро. Даже когда жгучее солнце. Даже когда вызывающая духота. Всё равно ощущение, что город вот-вот расплачется. В то далёкое утро 19 мая 1864-го Петербург был городом, каким ему и предложено быть судьбой. Мрачным и туманным. Атмосферным и декоративным. Интеллигентным. Городом философов. Одного из которых обязательно должны привязать к столбу позора. И декорации продуманы до мелочей. Мытнинская площадь. Дощатый помост эшафота. Высокий чёрный столб с цепями. На эшафоте – промокший сухощавый человек. Струйки дождя стекают по бледному лицу. Сползают под воротник пальто. Холодно, как холодно… А ведь это – май. Впрочем, не всё ли равно, какой месяц и какая погода. Если так холоден мир. Сквозь затуманенные очки трудно смотреть на этот мир. Хотя, может, наоборот – затуманенным он выглядит более философичным. И, как ни странно, более понятным и простым.

Театральное действо началось – началась гражданская казнь над Человеком. Возможно, самым интеллигентным из всех интеллигентов России XIX века. Самым мыслящим из всех мыслителей России XIX века. И очень, очень порядочным. Казнь над Николаем Гавриловичем Чернышевским.

На площади собралось около двух тысяч с половиной человек. Это не просто зрители, жаждущие хлеба и зрелищ. Это соратники. Товарищи. Писатели, студенты, офицеры. Цвет русской интеллигенции. И, конечно, простой народ. Которому Чернышевский посвятил свою жизнь. И во имя которого он и оказался у позорного столба… Декорации соорудили, а спектакль про­валился. Да и актёришки оказались бездарными и безграмотными. Палач неуклюже сдёрнул шапку с подсудимого. Чиновник, заикаясь, зачитал приговор, но, поперхнувшись клеветой, промямлил: «…Как сторонник сацалических идей». По непроницаемому лицу Чернышевского скользнула снисходительная улыбка. И к его ногам из толпы брошен букет цветов.

И всё же фарс состоялся. Чернышевского приговорили к 14 годам каторги и вечному поселению в Сибири. За то, что своим­и «сацалическими идеями» заразил молодёжь, привёл её к борьбе за освобождение народа от рабства… Палачи грубо опустили его на колени, приковали железными цепями к столбу и сломали саблю над головой. И дождь пошёл сильнее. И стало холоднее. Во всём и без того холодном Отечестве. И в толпе воцарилось молчание. Как и во всём и без того молчаливом Отечестве. К позорному столбу пригвоздили всю прогрессивную Россию. Всю прогрессивную мысль. И веру. Даже если тогда она называлась атеистической.

После окончания этого позорного спектакля все ринулись к карете, на которой увозили закованного в кандалы революционера-демократа. Кто-то закричал: «Прощай, Чернышевский!» Но его тут же перебили: «До свидания, Чернышевский!»… «До свидания–я–я–я!..» Эхо пронеслось по всей толпе. Эхо пронеслось по всей России. «До свидания, Чернышевский!»… Но свидание не состоялось. После двадцати пяти лет каторги и ссылки он вернулся в родной Саратов и вскоре умер. И получилось – «Прощай, Чернышевский!» Как же несправедлив этот мир!

Да и о какой справедливости речь, если такой же гражданской казни были подвергнуты и Мазепа, которого Петр Первый наградил орденом Иуды за измену России, и декабристы, боровшиеся за процветание Отечества. О какой справедливости речь, если к позорному столбу приковали Салтычиху, садистку и убийцу крепостных, и Чернышевского, благороднейшего борца против крепостничества.

Да уж, воистину легко смешать добро со злом. Чёрное и белое. «Что общего у света со тьмою?» Это всегда кому-нибудь нужно. И выгодно.

Атеист Чернышевский – потомок священников. Он знал, что такое вера. Потому его волновало не шекспировское «быть или не быть?». На этот вопрос он ответил. Его волновало очень русское: «Что делать?» И право отвечать на этот вопрос он оставил нам. В который раз.

За четыре месяца в одиночной камере Петропавловской крепости Чернышевский написал «Что делать?». Уже в рукописи роман разошёлся по всей стране и был подобен взрыву. Взрыву сознания. Очень быстро книга стала не только откровением – особенно для молодёжи, но и превратилась в программу, сделалась своего рода знаменем.

Это своеобразный роман. Слишком своеобразный, чтобы не стать гениальным. Пожалуй, парадокс в том, что сам автор называл его реалистичным. Да, заявленные приёмы критического реализма и революционного романтизма, впервые породили самый нереалистичный роман. Первый опыт постмодернизма в России. Или первый неореализм вообще? Или их гармоничное сочетание. Правда, тогда таких терминов ещё не было.

Удивительно, но это роман о любви. О любви мужчины и женщины. О любви к человеку и к Родине. О любви к будущему, которое обязательно случится прекрасным. И всё же… Этот роман настолько завуалированный, насколько и недосказанный. Как туман, окутывающий утренний Петербург. И не только потому, что писатель сочинял его под пристальным оком жандармов (некоторые отрывки до сих пор не расшифрованы). Всё гораздо сложнее. И глубже… Чернышевский писал его для будущего. Прекрасно зная, что и в будущем… человек будет таким же. И слава Богу, и увы… Он был умница, Чернышевский.

В главной роли – Вера. Вера Павловна. Первая, создавшая коммуну. Первая, заявившая о правах женщин. И свободе для женщин. Конечно, где–то далеко–далеко, во Франции, маячила личность Жорж Санд. Но за спиной Веры Павловны стоял русский Чернышевский. Какая редкость! Мужчина, который хотел уровнять женщину с собой. На это способны только настоящие мужчины. Причём это ещё XIX век.

Если бы в литературе был такой жанр как «спектакль», то этот роман обязательно в него вписался. И великий социалист на подмостках, на коленях, прикованный к позорному столбу. Гордый взгляд. В будущее. Холодные струи дождя, проникающие за воротник. Холодно. Как и во всём Петербурге. Городе, всегда готовом расплакаться. Туманном и философском. И не всегда милосердном…

Впрочем, самый главный герой романа «снимается в эпизоде». Это – Рахметов. Уникальный герой, которого обожал сам автор. «Высшие натуры, за которыми не угнаться мне и вам… я знаю о Рахметове больше, чем говорю…» Конечно, конечно, больше. Парижская коммуна, итальянские карбонарии, Жанна д’Арк, Джордано Бруно, Кампанелла, Фурье… Их образы до сих пор не разгаданы. Они, как и Чернышевский, знали о мире гораздо, гораздо больше. Их мысли во многом до сих пор зашифрованы. Это «особенные люди». Они могли подвергаться чудовищным пыткам. Их гноили в «крокодильих ямах». Сжигали на кострах, превращая в пепел. А они выживали. Они воскресали. И, безусловно, главным для них была – вера… Так же выдерживали и позже, спустя столетие – в Великую Отечественную. Благодаря вере.

Ох, уж эти «сацалические идеи»! И мы обязательно выдержим, если поймём, «что делать». Поймём?.. Что делать? Этот вечный вопрос встаёт перед каждым из нас каждый день. И ответ на него может определить судьбу человека. И судьбу государства.

Личность Чернышевского – это достоинство века. Мировоззрение Чернышевского – это открытие века. Роман Чернышевского – это откровение века. И подвиг. Подвиги совершают не только на войне. Их совершают в искусстве тоже. Очень, очень немногие «особенные люди». Кто они? Где они? «Мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем…». Они бьют во все колокола. «С оружием правды в правой и левой руке». Даже если вход в колокольню забит. А впереди – железные цепи и позорный столб. И колокола звонят по ним чаще и чаще. Но сами они – бессмертны.

«Если страшно от сильного пожара, то надобно бежать туда и работать, и вовсе не будет страшно…» Н.Г. Чернышевский