Беседу вела
Татьяна Нужная, доктор филологических наук, профессор кафедры философии и культурологии СПбГУП, доцент кафедры иностранных языков СПбГУ
Всё-таки недаром говорят, что талантливый человек талантлив во всём. В том числе и в умении заворожить аудиторию своих слушателей. Презентация двух романов Александра Мелихова «Сапфировый альбатрос» и «Испепелённый», проходившая не так давно в санкт-петербургском Доме книги, стала лишним тому подтверждением. Авторский рассказ об этих произведениях пробудил огромный интерес и желание многих читателей глубже погрузиться в творчество этого яркого писателя, заинтересоваться его философией и жизненным опытом. Может быть, дело в том, что Мелихов по образованию – математик, и его профессиональные инструменты – анализ и логика – в определённом смысле стали методом, сюжетообразующей силой, способом формирования фабульных модификаций его романов?..
– Александр Мотелевич, что вам сегодня интереснее анализировать: социальные механизмы или потаённые глубины индивидуальной психики?
– Интеллект с его точностью и логикой в его противостоянии безответственной эмоции – это лёд и пламень. Когда тебя пять лет муштруют вдумываться в точный смысл любого слова, не произносить ни одного бездоказательного суждения, всегда стараться опровергнуть то, что тебе дорого, – это порождает самоотверженную интеллектуальную честность, но убивает эстетическую эмоцию, для которой очень важны безоглядное доверие, намёк, тайна, музыка… Поэтому я всегда стараюсь сделать свой интеллект слугой страсти, чтобы мысль являлась выстраданным порывом раненой души, а не продуктом рационального рассуждения. Раскалённая мысль в художественной прозе вполне уместна, неуместна только холодная, рассудочная. Поэтому мучительный поиск истины часто становится для меня одним из параллельных помимо событийных сюжетов. Но поиск мучительный, ищущий решения жгучих жизненных вопросов.
Возвращаясь к вашему вопросу… Все социальные механизмы запускаются глубинами индивидуальной психики. Все социальные действия совершают люди, руководимые индивидуальной психикой. Конечно, люди всегда пребывают под действием каких-то коллективных грёз, именуемых идеями, и мои герои, искатели истины, всегда противостоят каким-то коллективным идолам. Во Всемирном биографическом словаре 1998 года прямо сказано о моих героях, что «нерв» их нравственного поиска – «идолоборчество». Это не логика и анализ, а поиск и борьба. Герой «Исповеди еврея» разоблачает национальную спесь оттого, что он ею глубоко уязвлён. Героиня «Свидания с Квазимодо» мучительно размышляет о власти красоты, оттого что у неё некрасивая мать. Герой «Заземления» ненавидит религию оттого, что претензии на святость ведут к жестокости. Можно приводить и другие примеры, но итог будет один: мои герои мыслят оттого, что им больно.
– Вашу прозу отличает мощный интеллектуальный сарказм. Являются ли для вас ирония и гротеск единственно возможным инструментом для разговора о трагических абсурдах современности? Или это своего рода психологическая защита, которая позволяет дистанцироваться от внутренней боли автора, выражая её в нарраторе и герое?
– Возможно, это проявление той самой интеллектуальной честности, не позволяющей патетически настаивать на чём-то недоказуемом, а доказуемых истин нет, есть только психологически убедительные. Возможно, это вообще недоверие к пафосу, который всегда нуждается в тормозах самоиронии. Но не исключено, что это и некая гордыня, не позволяющая моим героям представать в роли жалобщиков. Они предпочитают глумление над собственным отчаянием. И, возможно, этим вызывают уважение читателей. Надеюсь, тем сильнее звучат выплески чистого пафоса. Хотя «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся».
– Ваши герои – часто интеллектуалы, зажатые в тисках между холодным рассудком и жаждой чуда, веры. Актуален ли сегодня конфликт между разумом и чувством? Вы видите этот конфликт как тупиковый или продуктивный?
– Этот конфликт останется актуальным, покуда реальность будет наступать на горло нашим мечтам, а так будет всегда, начиная с конфликта тела и духа. Ведь мы ощущаем себя, да и тех, кого мы любим, чем-то отличным от их и нашего тела. Мы думаем о высоком, а тело стаскивает нас в физиологию. Я постарался это заострить в «Романе с простатитом», да и в «Испепелённом» слышится эхо этого мотива. Герой романтически влюблён, у его возлюбленной не глаза, а звёзды, не голос, а виолончель, – и тут он испытывает острый приступ простатита. Начинаются какие-то унизительные прощупывания, спринцевания, уколы… Так это всё и катится вперемешку – звёзды и спринцевания, красоты европейской архитектуры и вульгарность челночных толкучек. И если высота духа выстоит в этой борьбе, то обретёт дополнительную силу и красоту. Конфликт окажется продуктивным. А если дух проиграет, впадёт в уныние или в цинизм, то конфликт окажется тупиковым.
– В ваших текстах телесное (болезнь, старение, секс) неразрывно связано с духовными исканиями. Почему, на ваш взгляд, современная культура при всей своей кажущейся раскрепощённости до сих пор не оставляет без внимания эти вопросы, балансируя на грани аскетизма и гедонизма?
– Потому что конфликт духа и плоти – трагический конфликт. В нём невозможна победа ни одной из сторон, у каждой из которых есть своя правда.
– Вы – петербургский писатель. Что, на ваш взгляд, отличает петербургскую литературу? Существует ли сейчас «петербургский текст»?
– В классическом «петербургском тексте», мне кажется, ощущался столичный статус Петербурга: «Люблю, военная столица, твоей твердыни дым и гром». Сегодня этого нет, а потому в петербургской прозе, мне кажется, меньше суетности. Хотя, возможно, это самообольщение. Но вот Петербург как поэтическая или мрачная декорация явственно присутствует у Сергея Арно, у Елены Колиной, у Михаила Кураева, у Арины Обух, у Валерия Попова, да и сам я отнюдь не пренебрегаю этим приёмом. Стоит написать слова «Литейный» или «Васильевский», и на страницу сразу упадёт отблеск какой-то поэзии, которой пропитан наш город.
– Вы часто исследуете границы человеческого – гениальность, безумие, жертвенность. Как сегодня, в эпоху биохакинга, трансгуманизма и ИИ, изменилось само понятие «подвиг»? Не рискуем ли мы, стремясь к сверхчеловеческому, потерять саму человеческую меру вещей – ту самую, которая делает героизм осмысленным?
– Мне кажется, стремление к сверхчеловеческому осталось в романтическом прошлом. Сегодня царит недочеловеческое – культ материального, который я бы назвал рабством у материи. На мой взгляд, человеческая мера вещей – именно иллюзия того, что мы выше материи. Героиня «Свидания с Квазимодо», отыскивающая роль красоты в самых страшных и мерзких преступлениях, недаром пришла к выводу, что красота – это иллюзия бесплотности.
– Ваша проза – вызов массовому искусству, требующему простых ответов. Чувствуете ли вы себя сегодня живым классиком, хранящим традицию сложной, проблемной, неразвлекательной литературы? Или видите в цифровую эпоху новые, парадоксальные шансы для такой прозы, например, как противоядие от клипового мышления и алгоритмической предсказуемости?
– Классиком себя ни в коей мере не чувствую и даже плохо представляю, на что это похоже. Только когда вижу коллег, раздувающихся от собственной значительности, вспоминаю, как бы нечаянно им не уподобиться. Мы же работаем в той же области, что и Шекспир, Толстой, Достоевский, Кафка, Фолкнер, Маркес. Достаточно об этом вспомнить, чтобы больше никогда не пыжиться. А хранителем – только тогда, когда на меня наезжают прямо или косвенно, когда я слышу или читаю, что рынок – это ум, честь и совесть, что тиражи – мерило гениальности. Только тогда мне требуется защита в духе «реакционного романтизма», противопоставляющего гения и толпу, аристократов духа и чернь. А пока меня не задевают, я вообще не помню ни о массовом искусстве, ни о клиповом мышлении. Просто делаю то, что мне нравится, и вполне удовлетворён признанием коллег и друзей, разделяющих мои ценности. Тем более что, куда бы я ни приехал, всюду нахожу единомышленников. Так было и в математике – ты работаешь для сотни человек, а людей, способных постигнуть серьёзную литературу, не больше, чем людей, способных постигнуть высшую математику. Это аристократическое меньшинство, один-три процента населения. Для них мы и пишем. Я иногда полушутя проповедую необходимость Аристократической партии, озабоченной не широтой, а долготой, не популярностью, а долговечностью. Ядром такой партии могли бы сделаться читатели сложной, проблемной, неразвлекательной литературы.
«ЛГ»-досье
Александр Мотелевич Мелихов – современный петербургский писатель, публицист, главный редактор литературного журнала «Нева», член Союза писателей России. Автор множества романов, лауреат немалого числа премий, в том числе Международной литературной премии имени Фазиля Искандера (2022 г.) и премии Правительства Санкт-Петербурга в области культуры и искусства «За выдающиеся заслуги в области литературы» (2023 г.). А его роман «Сапфировый альбатрос» получил премию «Книга года» в номинации «Проза года».